Category: философия

Хельсинки

Избранные из "Сравнительных жизнеописаний" Плутарха в двух томах

Чем старше текст, тем сильнее редукция – тем сильнее неважное стирается, уходит (проходит мимо сознания), какие-то реалии, понятные современникам, но теперь совершенно не считываемые для того, чтобы осталось только самое важное.

Человеческая природа не меняется и, как написал однажды Бродский, всерьёз же можно говорить только об истории костюма: человеческие типы, описываемые Плутархом вполне узнаваемы ещё и оттого, что именно греческая и римская история, которые подаются им в сравнении (жизнеописания оттого и называются сравнительными, что все древние мужи даются необязательными парами, причём именно греки подвёрстываются к более близким и понятным для писателя римлянам, а не наоборот – так что римские руководители, в конечном счёте, образуют почти непрерывную цепь, максимально приближенную к годам жизни Плутарха, тогда как греки для него – почти всегда академический пример доблести или коварства (жестокости или благородства), взятый из анналов), задают стандарты, внутри которых мы существуем и сегодня.

Дело не только в вокабуляре (вот я написал «взятый из анналов», не задумываясь о том, что это понятие как раз оттуда, что все эти многочисленные слова, которыми мы пользуемся (от тирана и демократии до олигарха и, скажем, цензора, проверяющего вообще-то состояние боевых коней) и не в римском праве, но в формах, опробованных впервые – социально-общественных, культурных, литературных, бытовых. Всегда кто-то применяет какие-то новинки первым, разрабатывает их и внедряет.
Мы берём эти явления и понятия почти как природную данность, не задумываясь об их сотворённости, из-за чего, читая Плутарха, постоянно попадаешь в ситуацию ложного друга переводчика – так как в процессе эволюции многие вещи и их названия поменяли смысл (или же облик), однако, колея, тем не менее (ментальный след, историческая траншея) остались. Заглядываешь в комментарии и удивляешься волшебному преображению фразы, расставляющей акценты совершенно иначе.

Так, оказываясь в Гринвиче, ты соприкасаешься с точкой временного отсчёта и, значит с нулём. Так, приезжая в Нью-Йорк, попадаешь внутрь доллара и «правильного» ценообразования.

Collapse )
Лимонов

Переписка Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса. 1920 - 1963. Ad margenem, 2001

Переписку с Ясперсом интересно читатель на фоне недавно изданной по-русски переписки Хайдеггера с Арендт, оформленной издателями как роман – с главами и внешним развитием сюжета, отдельными главами (особенно в самом начале их тайной любовной связи) напоминающего «Стоунера» Джона Уильямса.
В письмах к своей ученице, ставшей любовницей, а, затем, самостоятельным мыслителем, эмигрировавшим от Хайдеггера именно к Ясперсу с его приоритетом «социально-психологического» над «бытийным», Мартин неконкретен, велеречив и всегда на котурнах, даже если Ханна и занимается его личными делами (регулирует издательские договора, продажу рукописей etc). Хайдеггер каждый раз явно снисходит с небес и, кажется, ничего уже не может с собой поделать – Аренд он встречает сложившимся, взрослым человеком – семьянином, отцом, преподавателем, философом, из-за чего, вроде как, уже и не раскладывается на составляющие, являет собой данность, с которой, собственно, Арендт и предлагается общаться.

Совсем иной коленкор и даже жанр (точнее, дискурс) проявляется в переписке с Карлом Ясперсом (пару раз даже упомянувшим Аренд из-за ее защиты и необходимости помочь ей с получением гранта), которую Хайдеггер ведёт с ним на равных. И сюжет в этом диалоге уже не внешний, но внутренний, замаскированный слоями подтекстов, неупоминаемых моментов и подразумеваемых вещей. Переписка эта напомнила мне, скорее, радиопьесу с длинными, но не скучными паузами, внутри которых актёры (или акторы) шуршат у микрофона бумагами. И тогда за Хайдеггера читает, например, Ростислав Плятт, а за Ясперса – какой-нибудь Алексей Баталов.

Collapse )
Карлсон

"Мартин Хайдеггер и Ханна Арендт: бытие - время - любовь" Н.В. Мотрошиловой. "Гаудеамус", 2013

Книга Мотрошиловой вполне могла бы выйти и в «ЖЗЛ», не будь особенности исследований Мартина Хайдеггера и его ученицы Ханны Арендт столь специфичными для человека, лишённого контекста и привычки к особенностям восприятия философской субкультуры. Мотрошилова, собственно, прописыванием контекста и занимается, отталкиваясь от личных обстоятельств двух философов, так удачно влюбившихся друг в друга на заре туманной юности. Тайная любовная связь – это интересно и хорошо с точки зрения привлечения читательского внимания, которое клюнет на приманку, бонусом заполучив тщательнейший разбор «Бытия и времени», а так же «Vita active», двух главных трудов его и её.
Собственно, Мотрошилова почти и не скрывает, что главный её интерес – интерпретация этих сочинений, вырастающих из определенных жизненных обстоятельств. Прикольно же, что «Бытие и время» пишется как раз во время связи со студенткой (тайные от всех встречи Хайдеггера и Арендт идеально напоминают схожие сцены в романе «Стоунер» Джона Уильямса), и описывая в нём важнейшие экзистенциалы, Хайдеггер избегает упоминание экзистенциала «Любовь».

Порвав с Хайдеггером, Арендт уезжает учиться к Ясперсу (по наводке Мартина), став ученицей двух выдающихся мыслителей. Что позволяет Мотрошиловой построить интеллектуальный треугольник из герменевтики взглядов трёх философов, слабым звеном в котором оказывается именно самовлюбленный эгоист Хайдеггер, мыслящий отвлечённо и предельно абстрактно. К многостраничным разборам философских полётов Хайдеггера и Арендт, Мотрошилова добавляет ещё и правильного Ясперса, которым она тоже ведь занималась долгие годы, постепенно дрейфуя от обожания Хайдеггера к осознанию первостепенного значения Арендт. Сила которой в изобретении «политической философии», основанной на злобе «сегодняшнего» дня.
Начиная в поле экзистенциальной философии и находясь под сильным влиянием феноменологии (из которой вышел и её учитель, правда, очень быстро преодолевший значение Гуссерля), Аренд, одна из первых, пошла (жизнь заставила) в сторону междисциплинарности. С помощью социологии Арендт преодолела ограниченность актуального философствования, занятого вышиванием на полях классических текстов, и создала новый жанр и новый дискурс, оказавшийся вестником актуальных интеллектуальных подходов, заложила основы зело востребованной сегодня политической философии, интересней которой, кажется, ничего нет.

Collapse )
Хельсинки

Г. Кайзерлинг "Путевой дневник философа" (1)

Осознав в 1911 году, что сидя в эстонской Райккюле, потомственном поместье, метафизического совершенства не достичь, Герман Кайзерлинг предпринял кругосветное путешествие.

«Я обращаюсь к помощи механического средства: я уезжаю в путешествие, покидаю свой мир до тех пор, пока не наступит достаточное отчуждение, которое позволит увидеть его со стороны и совладать с его силами…» (96)

Итогом его стал толстенный, под тысячу страниц том «Путевого дневника философа», некогда выходивший многочисленными изданиями и споривший за популярность с «Закатом Европы», а потом забытый вместе с автором, опубликовавший несколько десятков бестселлеров, главным из которых сам Кайзерлинг считал трактат «Бессмертие».

После того, как большевики изъяли у философа родовые земли, Герман, выйдя из многолетней медитации, вполне резонно озадачился заработком денег, вот почему и решился на написание «Бессмертие», уверенный, что оно будет кормить его вечно.

У него, вообще, достаточно интересная судьба, прочнейшая связь с Россией и досточтимые предки (интересующихся фактурой отсылаю к к новомировской рецензии Александра Чанцева), что делает Кайзерлинга потенциально культовым и явно недооценённым писателем.

Отчего вдвойне печальней, что выверенный и превосходно изданный «Владимиром Далем» в 2010-м году (то есть, практически к столетию кругосветки) том прошёл практически незаметно: Кайзерлинг толковый популяризатор философских и религиозных идей, казавшихся в начале ХХ века экзотическими и малопонятными, а так же идеальный сублиматор, переводящий энергию перемещения по странам и континентам в несколько вязкий, но увлекательный, можно сказать, беллетристический текст.

Collapse )
Хельсинки

День Кьеркегора


С Кьеркегором штука странная: следы его сложно отыскать или собрать в кучу, словно бы он растворился в окружающем пейзаже, был проглочен им без следа, переварен, усвоен и снят как проблема.
Чистый переход в чистый текст; не иначе. Это вам не добрый дедушка Андерсен, на которого каждый может тыкнуть пальцем и от памятника которому начинаются все туристические маршруты.
Они, Андерсен и Кьеркегор, кстати, даже лежат по разные стороны кладбища; сказочник в левой части захоронений XVIII века, а философ – в правой.
Могила Андресена невелика и уютна, усажена плотными можжевеловыми кустами и обозначена как место упокоения поэта.
Рядом с ним – дорожка и скамейка, на которой викинги разговаривают о чём-то с неподвижной мимикой. Плакучие ивы. Жасмин и прочая цветущая растительность.

Collapse )
Карлсон

Дело о природной красоте (Гегель, "Эстетика")

Дело в том, что Гегель в самом начале "Эстетики" пишет о разнице между искусственной красотой и природной:

"Художественно прекрасное выше природы. Ибо красота искусства является красотой, рождённой и возрождённой на почве духа, и насколько дух и произвдения его выше природы и её явлений, настолько же прекрасное в искусстве выше естественной красоты".

"Более того: формально говоря, какая-нибудь жалкая выдумка, пришедшая в голову человеку, выше любого создания природы, ибо во всякой фантазии присутствует всё же нечто духовное, присутствует свобода."

"Прекрасное в природе - только рефлекс красоты, принадлежащей духу. Здесь перед нами несовершенный, неполный тип красоты..."

"Мы чувствуем что наши представления о красоте природы слишком неопределённы, что в этой области мы лишены критерия, и потому объединение предметов природы с точки зрения красоты не имело бы особого смысла".


Вот так вот, с самого начала (базы) закладываются неправильные установки (сотворенное по определению выше природного), которые, в конечном счёте, приводят к трагическому современному существованию. К рационалистическому драйву нынешей цивилизации. А всего-то отсутствие критерия. Но разве теперь, пройдя через всю техногенность и технотронность, мы не научились любоваться природным и видеть красоту в природном только по факту этой самой природности?

И ещё мысль. Очевидная, впрочем. О Кьеркегоре, поразительно логично и последовательно вырастающем из Гегеля. То есть мысль не про Кьеркегора, а про таких людей, которые кажутся нам дико оригинальными и своеобычными, потому что мы просто не знаем их корней. Их кумиров. Или их синдроматики, которой (которым) они просто напросто слепо, тупо следуют. Совершая то, что для них органично и естественно и что со стороны выглядит как вопиющее остроумие.

В свое время меня поразила энциклопедия образов Мэтью барни - здоровенный том, где все его тончайшие визионерские изыски, казавшиеся верхом абсурда и сюрреалистического постмодерна в ситуации отсутствующего ключа (как в "Америке" у Кафки) были разложены на очень конкретные составляющие - вот это отсюда, а вот это отсюда. После чего очаровмние "Кримастера" значительно потускнело, потеряло привкус естественности творения.

Бонус

Collapse )
  • Current Music
    Рассуждения о природном и искусственном важны на фоне офигительного дневника художника Дмитрия Врубе
  • Tags