Category: транспорт

Паслен

В конце августа. К концу сезона

Лена не взяла с собой коляску обратно домой: там она не понадобится, так как, во-первых, образ жизни иной, более высокого уровня – по Израилю передвигаться в машине, конечно, лучше. Особенно по жаре.

Во-вторых, Мика вырос и уже сейчас плохо в коляске укладывался – ворочался с бока на бок, пока засыпал, выставляя ноги наружу: дети растут, вырастают, постоянно меняются, более не возвращаясь к предыдущим итерациям.

Это, пожалуй, самое важное: каждый год дети приезжают другими, неповторимыми.

Целый год растут, развиваются, а мы здесь собираем урожай качественных изменений, на которые они более не оборачиваются.

То ли усваивают, растворяя внутри, то ли отбрасывают за ненадобностью как те ступени ракеты-носителя, отработавшие топливо.

Упустил возможность наблюдения – значит упустил её навсегда.

Смотришь на них (чужая жизнь – всегда немного игра и почти всегда слегка будто бы несерьёзно) и думаешь как они меняются в эти месяцы, проживая рядом какой-то кусок своей жизни, а, на самом-то деле, это ты проживаешь кусок, да ещё какой, другого не будет, просто у детей это как-то заметней выходит.

Ну, или у тех, кто рядом и в параллель, так как себя же только в зеркале видишь, а зеркала-то врут.


Collapse )
Паслен

Потери обретённые и безвозвратные.Как дорога на выставку может оказаться уроком сложения и вычитания

Ветер сцепился с жарой и выдувает её из посёлка.

Обычно монотонный зной придавливает страну безмятежностью, превращая любое место в южную окраину. Точно по взмаху волшебной палочки, переносит нас куда-то ближе к морю. Разница в том, что моря по близости нет, а есть повышенная тревожность – как и положено буранному полустанку: деревья шумят кронами, двери хлопают из-за сквозняков, разгоняя духоту. Перезрелая вишня сбрасывает ягоды на бабушкину лежанку, точно десант.

К тому же, пропала Василиса. Ждём её каждую минуту. Вдруг появится, невинное создание, затрусит к своей миске.

Вот и Даня, занимаясь математикой, постоянно отвлекается на посторонние звуки. Да и мне постоянно кажется, что в шум природы вплетается осторожное кошачье мяуканье – вот до чего можно довести себя повышенной эмпатией.

Сказал об этом маме, она в который раз пошла обходом наши закоулки.
Пока сидел и описывал юго-восточный ветер, взяла ключи и вот уже открывает гараж за гаражом (их, приспособленных под старьё и строительные материалы, стоит на улице три), слышу в окно, как она зовёт меня.

Одно ухо у мамы не слышит, второе искажает акустику: звуки словно бы обтекают её с одной стороны и сложно разобраться откуда они идут на самом деле.

А тут она позвала Василису и решила, что тоже слышит приглушённое мяуканье. Точно кошка на дереве сидит. Или в магазин ушла, да по дороге заплутала.

Делать нечего, присоединился к поискам.

Решили залезть даже в самые заброшенные углы усадьбы и её окрестностей.
Туда, где на месте рощи, срубленной под строительство магазина «Мир увлечений», мы заново и нуля выращиваем новые кусты и деревья.

Вася оказывается в самом дальнем гараже, которым, вообще-то, мы никогда не пользуемся. Но четыре дня назад папа зачем-то залез в него (доставал дрова на растопку мангала) и закрыл кошку внутри.

Вообще-то, Василиса немного дикая и к людям старается не подходить. Шарахается, особенно когда на улице, от любых движущихся фигур.
Но папу нашего любит и, единственного, признает – это ведь он приголубил её в самом начале совместной жизни, а теперь каждое утро, уходя на работу, кормит Василису вместе с Брониславой.

Видимо, поэтому она за ним и поплелась, «помогать», да так в гараже и осталась.

Четыре дня сидела без воды и еды, мяукала, пока не устала, а мы всё это время ходили мимо и чуть не сгубили живое создание!
Она ведь пропала накануне самой великой жары за тридцать, которую только теперь ветер выдувает из посёлка.

Если отсутствие еды кажется невыносимым, но не смертельным, то этого точно не скажешь про возможное обезвоживание.

Кинувшись к нам, точнее, мимо нас, Вася просочилась в дверь и тут же побежала в дом, сразу на кухню.
Пошли за ней, чтобы накормить как следует, по дороге бурно приветствуя пропажу.

В сенях Вася столкнулась с Броней, которая, нос к носу, обнюхала сожительницу. Василиса, однако, торопилась к миске.

Шла, покачивая впалыми боками. Немного шатало, да.

Однако, первый раз поела немного (вот ведь умное создание!), не стала набрасываться на корм, как какое-нибудь голодное создание, но тактично поковырялась в миске и затрусила на улицу.
Даже не попила, но снова отправилась гулять.

Когда весть о чудесном спасении кошки стала известна всем домашним, мы преисполнились радости и ликования.

Оказывается, все эти дни мы жили как под прессом, мешавшим полноценному существованию – что-то постоянно мешало жить как раньше, хотя, казалось бы, какая ж это мелочь – вторая наша кошка, живущая среди нас наособицу.

Как если болит что-то или дома не всё в порядке, а люди стараются не замечать и живут поверх этого. Однако, проблемка же из-за этого никуда не девается, продолжает довлеть.

Зато как легко и спокойно становится когда беда уходит.

Хотя казалось бы…

Мы ведь так с Васей и не породнились полностью, иногда иронично называли «приживалкой» – когда она скромно спала с кресле у входной двери, не без достоинства скрывая свой нос с рыжей кляксой под хвостом, уткнув его в фиалковую железу.

Думали, что не породнились, но судьба-злодейка помогла нам убедиться, что это не так и Вася целиком стала родной.

Это Мика не совсем понял, что произошло, а вот Даня радовался вместе со всеми счастливому избавлению кошки от верной гибели. Хотя ведь ещё накануне папа, дед его Вова, клялся, что не ходил в отдалённые гаражи, ибо не за чем.

Минут через десять, Василиса вернулась в дом и поела ещё немного.
А потом ещё чуть-чуть.

Так она и бегала весь вечер к миске (при этом ни разу не попив воды), в промежутках терпеливо выстаивая у зарослей ромашки и топинамбура, в которых обычно они с Броней охотятся на мышей.

Вася вернулась на насильно прерванную вахту, сам в окно видел.

Ночью же пришла поближе к людям, растянулась на диване, рядом с мамой, уснула доверчиво и беззащитно, как кажется, никогда раньше не спала.
Жара, продутая ветрами, начала спадать, принося облегчение.


Collapse )
Лимонов

Думы о родине

Все никак невозможно оторваться от родной речи. Кажется, что в Римини большинство говорит по-русски. Дело даже не в том, что в аэропорту, похожем на районный автоцентр, кроме российских пассажиров никого не было. Сев в городской автобус, чтобы доехать до вокзала, тут же угодил в жаркие разговоры двух итальянок мариупольского происхождения. С ними же, в ожидании поезда (и не только с ними), столкнулся уже на перроне, чтобы вновь начать вечный спор славян между собою. Хотя никакого спора, если честно, не вышло. Враги у нас общие. Но и в очереди к билетной кассе подошла сначала одна питерская девушка, затем другая – тоже едут в Равенну, а не знали, что билеты следует компостировать на перроне. Можно, конечно, прикинуться «человеком мира» и надеть тёмные очки (солнце отогрело мне макушку минут за 15, хотя питерская барышня жаловалась на вчерашние дожди), но от себя всё равно не сбежишь, да и зачем сбегать, если я сам себя устраиваю без всяких «вполне»?

Collapse )
Паслен

Первая экспедиция в жизни Мики. По заповедным местам. Даня даёт определение скульптуре

За год Даня сильно подрос, вытянулся, стал больше грассировать, но главное обстоятельство его развития пришло извне. Осенью у Дани появился брат Мика, которого Даня называет «мой самый любименький».
Он же все время лезет к Мике с ласками, точно хочет никогда не выходить из кадра, тетешит его, агукает, но так как у Дани не очень большой опыт общения с детьми (до этого в семье он был самым маленьким), то выходит это у него не очень ловко.

Вчера мы всей кучей прилетели из Москвы, а сегодня, пока Лена мыла полы и пылесосила, нас втроем отправили на прогулку. Полина с нами не пошла, так как она теперь взрослая девушка и у неё есть айфон.
Данель тоже сначала, вроде бы, хотел посидеть в песочнице, но я пообещал ему показать железную дорогу, рельсы, и, если повезёт, поезд.

И мы тронулись в экспедицию, хотя, конечно, зря я пообещал ему сходить рельсы: всю ночь лил жесткий ливень, улица Печерская и все дорожки и тропинки раскисли, глина покрылась сукровицей и глазами луж неглубокого, но противного залегания.

До Мики я катал по этому маршруту (Печерская – Калининградская – Столбовая – Железная, с заездом на спортплощадку школы № 83 и заводской стадион) сначала Полю, потом, соответственно, Даню.
Теперь пришла очередь Мики и просто поразительно насколько все они разные.

Все наши, все родные, но словно бы впитавшие в себя (или выражающие собой) совершенно разные ипостаси наших отличительных родовых признаков. На них, при этом, конечно же, накладываются свойства родителей и родственников Тиги, но это может увидеть только он и они, а мы, со своей стороны, видим только своё.

Пося флегматичная и томная барышня, будто бы пребывающая в постоянной задумчивости, добрейшей души человек.
Артист Даня (как его вчера назвал деда Вова) мне больше всего напоминает меня в детстве, дело доходит до каких-то поражающих интуитивных совпадений не чего-то конкретного, но самого самостроя хрупкого человека с быстрыми и крайне изощрёнными мозгами, границы которого он почему-то обязан охранять от постоянной угрозы вторжения. Отсюда возникает и начинает развиваться ласковое, игровое лукавство.
Теперь вот еще и Мика, который пока что по большей части проекция себя самого, хотя уже сейчас есть и характер (требовательный, но простодушный), миросозерцание (уверенное и спокойное) и общая конституция человека сильного, твердо стоящего на ногах.
Хотя пока что Мика еще не стоит на ногах, но очень быстро ползает по всем доступным ему местам, опережая скорость человеческой мысли и, тем более, реакции.
Бороздит комнаты с редкой целеустремленностью ледокола «Ленин».

Collapse )
Паслен

Вечерний трамвай и технология воскресения

Трамвай, идущий мимо филармонического зала, не столько слышишь, сколько ощущаешь, холодком постепенно перемещающейся пустоты, запинающейся о стыки рельсов.
Обычно ветер перемещающихся масс не имеет формы и шумит от деревьев или прочих встреченных препятствий, а трамвай – это такой внутренний, прямоугольный ветер, имеющий правильную форму. Может быть, именно поэтому его и замечаешь, продолжая слушать «Кармен» Бизе, из-за этого самого несоответствия природе, в которой он возникает сгусточным мультяшным шевелением.

Филармонический зал имени Прокофьева обложен трамвайными путями с двух сторон, фасадной и тянущейся параллельно зрительному залу, с другой стороны – река Миасс, «одетая в гранит», поэтому с той стороны никаких звуков, кроме холода, да и то прореженного случившимся с той стороны двухэтажным фойе, не бывает.
Речной холод кажется мне практически арктическим по своему нетерпеливому характеру – очень уж ему, подымающемуся с замёрзших глубин, собой поделиться хочется.

Но я не о реке, я о трамвае с красными рифлёными боками, потому что филармонию недавно радикально перестроили, а трамвайные пути не переложили. Они всё там же. Зал теперь – ярко-канареечный, ставший будто бы совсем уже выхолощенным и пустым, так как отапливать звуками его более уже невозможно.

Это ощущение неприкаянности, впрочем, я встречаю в Чердачинске везде, где бываю – от картинной галереи до Дворца железнодорожников, в котором теперь проводятся всякие коммерческие гастрольные концерты и спектакли (зал его меньше, чем в Театре драмы и может быть наполнен – так как денег у людей нет и ходят они на дорогие представления реже, чем раньше): цель здесь всегда меньше зданий, а обслуживание (при том, что, вроде, и буфеты работают и кельнерши мелькают, и капельдинеров, продающих программки и охраняющих покой отдыхающих, полное фойе…

…но нет, что ли, соразмерности человеку с его запросами и пристрастием к мелкоскопии уюта, нет связи между кубатурой прогретого воздуха и равнодушием – желанием поскорее обслужить пассажиров (я сейчас про ДК ЖД, в основном), чтобы, наконец, люди рассосались и территория фойе, зала и гардероба, включая чрево закулисья и туалеты вновь погрузилась в свинцовую грёзу.

Collapse )
Паслен

ЧМЗ. Обретённое или потерянное? Утраченное или навёрстываемое?

Сегодня продолжал проникать внутрь ЧМЗ. Шёл супротив движения в центр, дошёл до Дворца Металлургов, хотя ещё в самом начале Богдана Хмельницкого понял, что башмаки протекают и ноги у меня мокрые, а у нижней губы слева вылезает герпес.
Однако, погода мирволила - всего-то -2, местами доходящий до плюсовых температур и капели, впрочем, тут же, хрустящей корочкой и замерзающей на снегу.

Всего-то две остановки не дошёл до проходной, не преодолел самого последнего поворота, хотя мне это было крайне важно - будто бы, таким образом, я дойду то ли до истоков невроза, то ли до начала своей собственной истории.
Тем более, что живу я на противоположном конце города (ЧМЗ - крайняя северная точка Чердачинска, АМЗ - крайняя южная) у другой конечной, за остановку до которой и раскидан мой посёлок. В этом, конечно, масса всякого дурного символизма, однако, увлекает переживание пространства, внезапно начинающего говорить.

Внутри наших городов ворочаются другие, настоящие города, на которые, как сеть, накинута советская нежить - вся эта серая, сугубо функциональная инфраструктура, забитая бесчеловечными многоэтажками - на ЧМЗ, в соседстве многоукладности (соцгородок в сторону неправильно рассчитанной утопии), хрущёбы и брежневский модернизм на задах посёлка городского типа) это особенно заметно.

Когда едешь в сторону ЧМЗ из центра, троллейбусы и трамваи всё время ползут вверх, но когда нужно идти в сторону заводской проходной (особенно по ул. Румянцева или Дягтерёва - наконец-то, я узнал, где она находится) район начинает скатываться вниз, дышащей непредумышленным, всё ещё зимним хладом, превращая прогулку в хадж.
И тогда внутри советского города просыпается и начинает говорить первозданный ландшафт - холмы, поросшие лесом, речушка, петляющая в низине.

К сожалению, невозможно отменить всё, что советская власть нагадила, а постсоветская наворотила поверх имперского некультурного слоя, поэтому и приходится воспитывать в себе повышенную восприимчивость, которая так же может пригодиться при осмотре археологических заповедников.
Да только всяческие там Помпеи обычно достраиваешь в сторону какого-то дополнительного уюта (такое же сильное впечатление детально проработанной цивилизации возникает в книгах Плутарха), а любые российские города (даже Питер, если не в центре) мысленно раздеваешь, точно кочан.
Прикладывая все свои феноменологические навыки.

Collapse )
Паслен

ЧМЗ. Приближение к Альмутасиму

Меня продолжает тянуть внутрь ЧМЗ. Каждый раз, после процедур, я проникаю вглубь посёлка всё дальше и дальше. Пока нет троллейбуса, иду ему навстречу, по линии маршрута, который построен как геометрия позднего Мондриана – изломанными прямыми. Точно кто-то специально для меня подгадал такой рисунок Семёрки (15-ый и 14-ый мне не нужны – первый идёт на Северок, второй – к ЦПКиО), чтобы каждая последующая остановка была за очередным поворотом и чтобы троллейбус каждый раз неожиданно выныривал из-за угла, совсем как любопытствующий живой.

Сначала доходил до улицы Дружбы, остановка на которой находится как бы между прочим – узкая улица не очень для неё, вроде бы, подходит. К тому же, на поселковой карте-схеме ЧМЗ эта остановка «крепится» к вертикальной дороге, а не к горизонтальной, которые и кажутся мне самыми основными, укоренёнными, тогда как в остановках, прикреплённых к вертикалям больше декоративности и, как в танцовщице у шеста, нет почти устойчивости.

На прошлой неделе, когда морозы сошли, обнажив сверкающее дно, я забрался максимально далеко – по Дружбе дошёл до Румянцева, прошёл мимо медгородка больницы ЧМЗ и дошёл до одноэтажной Америки улицы Мира – посёлка, в котором, например, Настя Богомолова живёт, а Настя – гений этого места, её проект «Бакал», взятый в программу «Гаражной» триеннале этого года как раз и посвящён концентрационному лагерю, который раньше располагался между улицами Румянцева и Мира, совпадая с одноэтажным партером посёлка, очертаниями.
Очень правильный проект, судя по всему (я видел только документацию).

Collapse )
Карлсон

Бытийная мимикрия в районе ЧМЗ

Каждый день я подолгу жду седьмой троллейбус в самом начале ЧМЗ - городского района, отделенного от всего остального Чердачинска мёртвой промышленной зоной; там, где Шоссе Металлургов врубается, возле Центрального клуба (он же ДК Строителей) в самый центр громадного заводского посёлка примерно так же, как ствол буквы "Т" врезается в её перекладину. То есть, перед мной начинается низкорослый, двухэтажный, в основном, посад, когда-то (в годы моего советского детства) крайне уютный - с таинственной жизнью в дворах, заросших зеленью и тихих переулках, а ныне заброшенный и окончательно отбившийся от рук. Сделать с этим ничего нельзя - деньги только портят такие места, разлагающиеся под избыточным вниманием властей или предпринимателей, а без денег какая жизнь? Сугубо руниированная, заросшая небытием, сквозь которое вышагивают местные жители, привыкшие жить под прицелом самых вонючих в городе труб, а также студенты кулинарного техникума, до которого я обычно дохожу, заглядывая за поворот, чтобы заметить троллейбус и успеть сгруппироваться.

Каждый день я ухожу с остановки ДК Строителей всё дальше и дальше вглубь посёлка - иду навстречу седьмому (он же четырнадцатый, он же пятнадцатый) маршруту, так как мороз велик и стоять на месте не велит. Но ещё и оттого (я, правда, не сразу это понял), что район ЧМЗ притягивает меня к себе, заманивает внутрь. Ловишься на том, что хочется попасть в него, да поглубже, очутиться как можно ближе к отсутствующему центру, который мнится только если смотришь на ЧМЗ извне. Мощный искус, который связан не столько с переживанием прошлого (я бывал в этом районе всего пару раз из-за одного странного любовного приключения-наваждения, случившегося со мной ещё в университетские годы), сколько с потребностью проживания своей альтернативной истории.

Collapse )