Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Лимонов

Роман Ивана Тургенева "Накануне"

Отчётливый и повторяющийся формат, созданный Тургеневым, хочется обозвать евророманом, судьбоносным словечком, введённым Сергеем Юрьененом в конце ХХ века.

И «Рудин», которым писатель дебютировал как романист, и «Дворянское гнездо», который он евророман углубил и закрепил и, особенно, «Накануне», который только по нашей безграмотности и отсутствию любопытства не числится «Смертью в Венеции» по-русски, во-первых, стремительно сюжетны: нарратив в этих книгах либерален и последовательно однолинеен, а, во-вторых, они приятно компакты, проглатываются за вечер, максимум, за два.

То есть, словно бы специально созданы (а они ведь и были специально созданы) для «журнального нумера», заточенные под определенные шрифты, сорта бумаги, страниц, нуждающихся в разрезании и под определённый стиль чтения – в тех самых поместьях и усадебках, которые Тургенев живописал.

В-третьих, подобно Пелевину, ценность этих романов первоначально исходила из нахождения и фиксации того нового, что происходило на писательско-читательских глазах, вместе с изменением общественной формации, мутировавшей от одного императора к другому, от феодализма к капитализму.

Как можно выявить и показать новое?

Противопоставить ему «старое» через выпуклость и заострение (это лучше всего «Отцы и дети» показывают, которые я сейчас читаю), причём сшибка эта должна быть мгновенной, вот примерно как отбросанная тень…

…из-за чего в метод и в формат тургеневского евроромана входит то, что я называю для себя «ползунками» или «ползучими оппозициями»: стоит только автору ввести пример одного идейного или персонажного полюса, как следом за этим, прямо вот тут же, вводится совершенно другой.

Романы Тургенева, вдоволь хлебнувшего в сороковые годы гегелевской диалектики, сформировавшей его мировоззрение и, таким образом, осознанно/неосознанные «творческие подходы» (ведь мы именно в юности особенно восприимчивы к идеям, как чужим, так и своим собственным, порожденным влиянием), постоянно проводит параллели и отрицания отрицания, именно их и укладывая в основу архитектурных решений.

Ползунки подобны плющу, вьющемуся вокруг да около подобий и бинарных оппозиций, особенно когда «злоба дня» (находок, ставших общим местом и ушедших ниже уровня культурного моря эволюции российского общества) уходит и становится незаметной.

Ведь после Тургенева столько уже в нашей общей истории было и столько всего произошло, встало очевидным и стёрлось до полного неразличения, что осталось одно лишь «акварельное» тургеневское письмо и ничего более.

Collapse )
Лимонов

Рецензия Ольги Кабановой на мою книгу "Желание быть городом". The Art Newspaper Russia, 09/2020

Только личное, ничего из бедекера
Книга Дмитрия Бавильского «Желание быть городом» — это попытка описать большое итальянское путешествие в реальном времени, заодно полемизируя с предшественниками

Сразу же, в названии книги, автор уточняет ее жанр «как травелог в эпоху Твиттера». Отличие его путевых заметок от написанных в прошлом состоит в том, что у Дмитрия Бавильского есть этот самый Twitter, который позволяет сразу делать «непосредственное и при этом формально законченное высказывание», не искажая его при переписывании из блокнота. Твиты входят в книгу как самостоятельный элемент, они хранят впечатления, размышления и бытовые подробности — вплоть до списка продуктов, купленных на ужин. У названных Бавильским предшественников в описании путешествий по Италии — Стендаля, Павла Муратова и Аркадия Ипполитова — не хватало как раз бытовых реалий.

Не хватало им и еще куче авторов путеводителей, опять же по мнению Бавильского, и передачи непосредственного впечатления об увиденном. «Другими словами, записи их объединяют в себе разные путешествия и визиты, обобщенные в едином целом. Я же, не отказываясь от первенства мест, делаю акценты все-таки на конкретике самого путешествия, которое есть прежде всего сам путешественник».

Об этом путешественнике, самом Бавильском, читатели узнают не меньше, чем о 35 городах: он хоть и заявляет о «первенстве места», но никогда не остается в его тени. Так бывает и в жизни: о попутчике мы вынужденно узнаем больше, чем хотим. В «Желании быть городом» приходится оценить незаурядную начитанность автора, его взгляды на искусство, религию, путешествия, на кинематограф Андрея Тарковского и на того же Стендаля («известный халтурщик и болтун, однако в его беглых заметках внезапно проступает точный очерк „гения места“, случайный, но верный абрис местного ландшафта»). Как и в жизни, литературный путешественник получает вести из дома, отзывается на смерть художника и поэта Бориса Бергера, а еще отвлекается на написание текстов в «родную газету» (не буду скрывать, это была The Art Newspaper Russia).

Collapse )
Хельсинки

Моё интервью Арине Буковской в "Литературно": "Путешествия напоминают болезни, которые надо лечить"

Писатель и критик Дмитрий Бавильский рассказал «Литературно» о своем романе «Красная точка», книжных жанрах нового времени и путешествиях по Италии, которой не существует.
На днях Дмитрий Бавильский, автор книг «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте», вышел в финал премии для литературных критиков «Неистовый Виссарион», а до этого — опубликовал новый роман «Красная точка» и завершил работу над итальянским травелогом «Желание стать городом». О том, почему «Красная точка» работает как машина времени, что такого современные писатели забыли в прошлом веке и как создавать путеводители в эпоху твиттера, Дмитрий Бавильский рассказал редактору «Литературно» Арине Буковской.
- Вы как-то назвали роман «Красная точка» главной книгой жизни — еще до того, как он был написан. Сейчас текст завершен и опубликован. Есть ощущение, что главная работа жизни выполнена?

- Пока «Красная точка» опубликована частично. Отдельные фрагменты ее разошлись по разным журналам и сайтам, и читателю сложно все собрать воедино, поскольку разные части романа выдержаны в разном ритме, а общий замысел складывается только, если пройти весь путь вместе с персонажами и страной до самого эпилога, в котором дух Галины Старовойтовой, наконец, объяснит, что же, собственно говоря, с нами всеми происходило и происходит. Несмотря на то, что действие «Красной точки» происходит в 1978-1999 годах, написан роман для того, чтобы показать своим современникам, откуда растут наши сегодняшние проблемы. То есть у книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев обрести ее как следует. На самом деле, «Красная точка» — первая часть эпопеи, для которой я задумал еще несколько автономных книг, поэтому я до сих пор считаю, что, да, этот труд может вполне меня пережить и остаться свидетельством о времени, в котором мы все жили. У книги масса опций, но одна из важнейших — показать, как мы потеряли свободу, не успев ее обрести.

- А какие еще опции вы имеете в виду?

Collapse )
Хельсинки

Интервью сайту "Прочтение" об книге итальянских дневников

ДМИТРИЙ БАВИЛЬСКИЙ: «ИТАЛЬЯНСКИЕ ГОРОДА, ВСТУПАЯ С ТОБОЙ В ДИАЛОГ, ДАЮТ РОВНО СТОЛЬКО, СКОЛЬКО ТЫ У НИХ ПРОСИШЬ»

Текст: Дарья Кожанова

В издательстве «Новое литературное обозрение» недавно вышла книга писателя и критика Дмитрия Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах», основанная на его поездке по Италии осенью 2017 года. Для итальянского выпуска «Географии» он рассказал «Прочтению» об «образах Италии» в русской литературной традиции и о взгляде современного путешественника на культурные пейзажи этой страны.

— Дмитрий, у вас в 2016 году уже выходил «итальянский дневник эпохи Твиттера» — травелог «Музей воды». В какой степени «Желание быть городом» можно считать продолжением той книги?

— Изначально придумалась идея сравнить Венецию и Флоренцию, написать этакую «Повесть о двух городах». Однако же как опытный автор я понимал, что прямое сравнение сильно облегчает автору задачу, так как переводит «сюжет» на рельсы прямых оппозиций: земля/небо, флора/фауна, фреска/картина, Возрождение/барокко, а мы простых путей не ищем.

Много раз замечал, как сам повод к сравнению немерено раздувает листаж, превращаясь в какую-то автономную реальность, а мне так не интересно: проще — не значит лучше. Да и пишу я себе в удовольствие, надо мной не стоит техзадание обязательно наращивать объем. Поэтому после Венеции я поехал не напрямую во Флоренцию, но решил «описать» дорогу между двумя столицами живописи, которая странным образом удлинилась, сделав восьмерку по шести итальянским регионам. Этакий знак бесконечности, разомкнутой в текст…

— Почему вам было важно сравнить именно Венецию и Флоренцию, а не Рим с Неаполем, например?

— Для меня важным показателем особости места является живопись во всех ее видах. Тем более стенопись и фрески, прикрепленные к конкретному месту и без него невозможные. Количество выдающегося искусства на квадратный метр — то, что отличает Италию, например, от Франции или Германии, где истории и культурных реалий не меньше, а вот росписей и картин — меньше в разы.

А еще я знаю, как с живописью работать, как ее описывать и прикладывать к собственным нуждам. Тем более что такие города, как Флоренция и Венеция, обладающие ярко выраженными художественными школами, имеют дополнительные измерения. Живопись здесь (или, например, терракота или мраморы в других местах) оказывается не только главным медиумом местной культуры, но и, вполне логично, гением места, создавая городу интеллектуальную общность, которую, как начинает казаться, можно охватить умом.

И это отдельный сюжет, нарратив и техническое подспорье: так появляется способ входа в тот или иной город. Для кого-то это могут быть вина, для кого-то местные разновидности танцев или система региональных ремесел…

Collapse )
Лимонов

Упражнения на остранение во время жары. "Ощущается как +37,5" или Узники замка Если

Я-то думал вернуться к «критике погоды» уже после того, как аномальная жара (едва ли не каждый июльский день в этом году бьёт рекорды за все года наблюдений, превышая средние цифры на семь единиц) схлынет, то есть, примерно через неделю, если верить прогнозам на ближайшие десять дней, которые я пересматриваю по несколько раз в сутки…

…однако, заговорить их не выходит: термометр замер с ртутью за делением в тридцать (сейчас девять утра и у нас уже +31 – это значит, что дом не успеет остыть «за ночь», уже не успел), ни туда, ни сюда, словно бы насаженный на пику года.

Жара как боль, её нужно перетерпеть секунда за секундой, которые крайне медленно складываются в минуты и, тем более, в часы.

Сутки идут быстрее секунд и даже минут, потому что когда они проходят, то начинают толпиться, с единым выражением лиц (или, точнее, с их отсутствием, стёртым новейшими обстоятельствами), точно приведения, закутанные в белые простыни; как же быстро забывается всё, навсегда.

Письмо решает спасение конкретной минуты, тем и ценное, что сосредотачивает на формулирование и, таким образом, отвлекает.

За тем и пишу, путано, невнятно, длинно.

Между прочим, прошлые рекорды чаще всего относятся к 2012-му и я сейчас залез в старые записи того года, когда лицо моё заметно изменилось, став таким, как теперь, а там ещё, оказывается, и август вышел аномальный, так что, видимо, следует запасаться дополнительного терпения.

Воспоминания про лето того года слежались у меня в неразделимый клубок, хранящийся в голове под эгидой одного поста, точнее, снимка, случайно получившегося на спортивной площадке вспомогательной школы, где я выгуливал коляску с совсем ещё маленьким Данелькой, в поисках тени дополнительной какой-то плотности.

В первую очередь, ощущения лишаются амплитуд, складки выравниваются, сглаживаясь до состояния мраморного покоя, причём предыдущий опыт всегда имеет преувеличенные глаза – то, что происходит с нами сейчас не имеет законченного образа и, оттого, бьёт по мозгам не так прицельно.

С другой стороны, чем дальше в лес, тем больше история впечатлений, что копятся и никуда не деваются, но оседают неразличимым, но и неразрывным опытом, из-за чего кажется, дом этот, крышей своей и разгорячёнными сегодня стенами, видел самые разные состояния природы и любые порывы ветра, вплоть до самых ураганных.

Collapse )
Лимонов

Рецензия писательницы Анны Берсеневой на мою книгу "Желание быть городом" в "Новых Известиях"

В своем травелоге известный писатель и культуролог по-новому рассказывает о тридцати пяти итальянских городах и даже о Венеции, о которой, кажется, всем известно все.

Никто, побывав в Италии, не избежал мысли о том, что во многих здешних домах не надо вешать на стену картины - достаточно открыть окна.В книге Дмитрия Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах». (М.: Новое литературное обозрение. 2020) мысль эта тоже встречается.

«Внизу, где обрыв как отрыв и закат занялся, расстилается такая панорама (она ж тут повсюду — стоит только к краю городской стены подойти, и будет тебе и Брейгель, и Перуджино, и Рафаэль с Леонардо), что, кажется, в ней живет какой-то совсем уж горний мир», - пишет он об Орвьето.

Вообще, всегда испытываешь опаску и уважение по отношению к автору, взявшемуся писать об Италии. Ну что еще не написано, что можно добавить нового? Впрочем, Дмитрий Бавильский за поверхностной новизной не гонится - гораздо важнее для него уловить то, что мелькает в сознании путешественника, когда он смотрит на здания и пейзажи, которые представлял по книгам и картинам, и «два образа — заочный, предумышленный и непосредственно данный в ощущениях — начинают спорить меж собой». Которая Италия правильная - та, что возникала в чистоте воображения при чтении Павла Муратова, или та, что раздражает путаницей автобусных маршрутов, необходимостью разбираться в бытовых особенностях путешествия, которые так же невозможно игнорировать, как красоту мозаик Равенны, в которых чувствуется «с одной стороны, какая-то бессодержательная древность, укутанная самой что ни на есть «мглой веков», с другой — идеальная свежесть и яркость словно бы вчера законченных монументальных панно»? И что важнее записать - свои сиюминутные впечатления или последующие размышления об увиденном?

Collapse )
Хельсинки

Памяти Семёна Мирского

Помимо вороха соблазнов и перспектив, способных сразить любого российского писателя наповал, Семён Юльевич Мирский обладал двумя безусловными особенностями биографии, делавшими его неповторимо чудесным.

Во-первых, у него был домик в Комбре, недалеко от той самой усадьбы, что Пруст описал под именем «дома тётушки Леонии». Мирский приобрел его в зрелом возрасте и выбор его был литературно осознан.

Во-вторых, работая в парижской редакции радио «Свобода/Свободная Европа», Семён постоянно встречался там с редактором румынской студии, находившейся на соседнем этаже – Эмилем Чораном.

Пересекались они, чаще всего, в лифте, говорили, в основном, о футболе.

Мирский потом говорил мне, что и подумать тогда не мог, что этот скромный и тихий человек – великий философ и один из самых выдающихся модернистов, от которого, получается, меня отделяло всего одно рукопожатие.

Однажды Семён уже был при смерти, когда на несколько месяцев внезапно впал в кому или в летаргический сон, не помню точного диагноза, потому что начинал говорить Мирский охотно, но после впадал в какую-то задумчивость, переходил с одной темы на другую, так как тем у него действительно всегда было много, а вот виделись мы не так, чтобы часто.

Он был высокий, элегантный, в длинном плаще и в шляпе; как написал Митя Волчек в своем некрологе, всех в Париже знавший и много с кем пересекавшийся, даже друживший (на предложение заняться мемуарами Семён только лукаво посмеивался одними глазами), похожий немного то ли на Евтушенко, то ли на сына Набокова, а когда он рассказывал мне про кому, я сразу представил его лежащим на высоких подушках именно в комнате тётушки Леонии, так как спал-то он тогда, конечно, в Комбре.

Я ещё тогда поразился этому обстоятельству, долго думал потом – а что ему сказали на работе, когда он выпал из ежедневного процесса надолго?

Почему позволили вернуться в редакцию после столь длительного перерыва?

Я же тогда не знал ещё его значения и о значимости его уникальных знаний и достоинств, которыми он не особенно фехтовал, но, при необходимости, конечно, делал видимыми.

Например, когда ему нужно было очаровать очередного молодого автора.

Collapse )
Паслен

Мои твиты конца июня. Чердачинск, АМЗ

  • Пт, 15:09: Наконец, решиться и перечитать "Три мушкетёра" со всеми его продолжениями...
  • Пт, 17:27: В книге моих итальянских дневников 560 страниц, на сайте НЛО она продаётся со скидкой за 576 рублей. То есть, практически, по рублю за страницу. У тех, кто ждал, надеялся и верил, следил, клялся и божился выпал шанс осуществить давно чаемое. https://www.nlobooks.ru/books/otdelnye_izdaniya/22270/
  • Пт, 18:19: Венецианов - русский Пьеро делла Франческа, "Иван Грозный и сын его Иван" Репина - русский вариант "Данаи" (хоть тициановской, хоть рубенсовской, хоть рембрандтовской)... Ну, и "Пьета" заодно. Пьета по-русски.
  • Сб, 17:46: Слушал и смотрел в дождь "Пелиаса и Мелизанду", которую Дмитрий Черников поставил в Цюрихской опере, полностью перекроив сюжет, сделав главными героями психоаналитика и его подопечную, съехавшую с катушек. Если что, запись будет до вечера воскресения:Слушал и смотрел в дождь "Пелиаса и Мелизанду", которую Дмитрий Черников поставил в Цюрихской опере, полностью перекроив сюжет, сделав главными героями психоаналитика и его подопечную, съехавшую с катушек. Если что, запись будет до вечера воскресения:
  • Сб, 19:50: Первая рецензия на мою книгу итальянских путешествий "Желание быть городом" от Ольги Балла вышла в "Учительской газете": https://vk.com/wall-14857933_6497
  • Сб, 21:01: Меняться надо хотя бы для того, чтобы не надоесть себе самому. Особенно когда нет возможностей для других изменений.
  • Пн, 13:49: Подобно стрекозье, середину июня внезапно залетел отсутствующий день из сентября, пустой и тихий
  • Ср, 16:14: Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете" https://t.co/mSy0aRv7u7
  • Чт, 01:34: Под утро работается особенно хорошо и сосредоточенно не потому, что, наконец, поймал мысль, ритм или ещё чего, просто это начался еще совсем новый день - и ты оседлал его молодость и напор, которых давно уже нет у себя самого.
  • Пт, 23:30: Десятилетиями я только и делал, что «подавал надежды», пока не вырос, незаметно даже для себя и теперь про меня так, видимо, уже не скажешь. Из-за чего я теперь не знаю, кто я, в каком статусе и чего могу от себя ждать.



Collapse )
Лимонов

"Пусть льёт", роман Пола Боулза в переводе Максима Немцова ("Азбука", 2015)

Гипотеза про Пола Боулза заключается в том, что он всегда пишет не то, что держит в голове – по каким-то личным и эстетическим причинам он выбирает себе именно такую тактику расхождения, нуждающуюся в перпендикуляре между тем, что есть и тем, что в голове держится.

Это позволяет ему миновать бинарные оппозиции, когда следующий абзац необязательно вытекает из предыдущего, при том, что причинно-следственные связи простраиваются железобетонно – как те самые несущие стены здания, что вообще нельзя трогать.

Просто до поры, до времени они скрываются повествованием, замаскированным под вялое бормотание, чтобы эффектно, по-шекспировски практически, выстрелить в финале.

Ну, и нарастить объём с помощью дополнительной суггестии, работающей на максимальное расхождение между фабулой и сюжетом, которые надо же обосновать и так обметать, чтобы читатель выдохнул от неожиданности (идеально если он будет постоянно выдыхать над тем, что пропустил, как это положено, например, в детективном жанре, где самые важные предметы и улики кладутся на самое заметное место, но упоминаются в проброс).

Потому что фабулы в «Пусть льёт» едва хватает на полноценную новеллу – а чтобы размотать его на широкоформат (в нынешней беллетристике именно рассказ тянет на сценарий для фильма, тогда как роман растягивается уже на сериал, протяжённостью не менее сезона) нужны какие-то дополнительные вложения.

Суггестия идеально к этому подходит, если учесть, что одна из важнейших тем писателя – зависание в полнейшей неопределённости, когда персонажу кажется, что он находится на границе миров, но роковую черту ещё не перешёл, хотя все вешки им давным-давно пройдены.

В предисловии, написанном тридцать лет спустя (и содержащем основополагающие спойлеры, из-за чего начинаешь понимать, что нарратив здесь не самое важное), Боулз упоминает фразу из дневников Кафки, описывающую общее направление рассказа в трех, по крайней мере, (до «Вверху мира» я пока не добрался) его романах:

«Начиная с определенной точки возвращение невозможно. Это и есть точка, которой надо достичь…»

Почему надо?

Чтобы вышел «Шекспир» финала, на который и намекает название книги, взятое, вместе с эпиграфом, из «Макбета».
Это, в том числе, означает, что убийство в романе неизбежно, его ждёшь с самого начала – с того самого момента, когда безработный нью-йоркский клерк Даер, от отчаянья польстившийся на предложение друга-детства присоединиться к его туристической фирме в Марокко, пребывает в Танжер, где особой [конвенциональной] работы для нет и никогда не было.

Collapse )
Лимонов

Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете"

Ну понятно, что Италия настолько уже изъезжена и иссмотрена, до такой уже степени перегружена чужими (бросающимися в глаза вместо самой страны, выдающими себя за нее) толкованиями, что ездят туда, а люди наиболее думающие, и критичные особенно, - давно уже не ради не самой, а чтобы с ее помощью, при ее посредстве понять и рассмотреть что-нибудь вовсе другое. И не обязательно себя, как тоже слишком давно и типично делают путешественники.
А вот, например, «меланхолию и чувство недостаточности современного человека», его цифровое восприятие, судьбы России… (все это в качестве предметов рассмотрения в книге обещает нам аннотация).

И что, думаете, Дмитрий Бавильский такого не делает? Делает, и еще как, и говорит (а больше показывает самим устройством текстов) об этих предметах весьма много дельного. Только вот поступает он, кажется, хитрее всех, берущихся ныне писать, во-первых, на итальянские темы, во-вторых, о своих перемещениях в пространстве и об отношениях с ним вообще. А уж о последнем текстов сегодня в таком избытке, что и само издавшее том Бавильского «Новое литературное обозрение», стремясь, видимо, внести хоть какой-то порядок в это хаотичное изобилие, завело у себя специальную серию для них - «Письма русского путешественника». Правда, «Желание быть городом» в эту серию не уместилось, и явно не потому, что в нем шесть сотен страниц. По крайней мере, не в первую очередь поэтому.

Бавильский сделал (выберем этот глагол, избегая совсем уж умозрительного «выстроил», обычно этот автор склонен к органичному выращиванию своих текстов, впрочем… при внимательном всматривании одно другому не противоречит) книгу, намеренно рассчитанную на прочтение несколькими способами (а лучше всеми вместе), и все будут правильными.
К слову, мне показалось до обидного несправедливым представление автора в начале книги как «известного блогера, писателя» - в таком порядке, даже если он так представил себя сам. Он прежде всего писатель (независимо от того, принимают ли его тексты в результате облик книг, которые можно поставить на полку), потому что в отличие от блогера, простодушно и по большому счету не обязательно фиксирующего протекающую мимо реальность, принципиально создает сложные, умышленные конструкции для улавливания этой реальности и ее рассмотрения.

Многофункциональные оптические приборы. Книга об итальянском путешествии - ярчайший пример таковых, хоть исследуй на нем особенности их построения.
Заинтересованный читатель помнит вышедший в 2016‑м «Музей воды»: похожим образом устроенный, с помощью новейших гаджетов выстроенный дневник-травелог Бавильского о единственном городе - Венеции. Та книжка была среди прочего лабораторией приемов и испытательным их полигоном. Техники наблюдения, описания, осмысления, отработанные в венецианской экспедиции, автор теперь развивает, усложняет, уточняет на куда более обширном материале.

Collapse )