Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Карлсон

"Путешествие души" Билла Виолы в главном здании Пушкинского музея

После смерти Ирины Антоновой, Музей изобразительных искусств должен обязательно обзавестись ночными призраками, которым темнота – идеальная среда обитания; чем непролазней мгла – тем им лучше.

Из-за пандемии и всяческих ограничений (на входе мне пришлось показывать электронный билет шесть раз, потом распечатывать его по номеру заказа, так как местный вай-фай требовал скинуть код, чтобы войти в почту и не давал открыть в телефоне браузер, перекрывая его – для музея, ставящего себе задачу быть friendly это зашквар, но еще больший испанский стыд – мои взаимоотношения с пресс-службой Пушкинского, которая просто (!) не может включить меня в список рассылки (!!) вот уже более пяти (!!!) лет, после не одной пары десятков (!!!!) моих удивлённых писем, – видимо, от того, что моя фамилия не Лошак) ГМИИ легко уподобить готическому замку на горе внутри английского парка, заросшего мистической сиренью; в котором живут, в основном, приведения, а уже потом всё остальное…

На моей памяти никогда ещё Пушкинский музей не был таким гордым и подозрительным замкнутым и недоступным, никогда он не отмораживался до такой степени расчеловечивания собственных целей, которым, кажется, лишь на руку все эти сложности с приобретением электронных билетов, ради которых я скачал на телефон музейное приложение, а оно чудовищно неповоротливое и повторяет собой сайт, заточенный под обычный браузер.

Словно бы эти сеансы, расписывающие рабочий день музея на двухчасовые слоты, говорят посетителям: вы нам не нужны, вы нам мешаете, так и быть, вы можете здесь поприсутствовать, но, чур, не на долго, пожалуйста, видите, какие мы избыточно вежливые и терпеливые. Оцените нас по праву, поставьте лайк, подпишитесь на колокольчик, только идите куда-нибудь подальше, пока мы будем просить (на самом деле, требовать) предъявлять билеты на каждом углу, и не из-за врождённого жлобства, а потому что рачительные хозяева. А ещё у нас Венецианская биеннале на носу.

В прекрасном романе Кадзуо Исигуро «Остаток дня» дворецкий оказывался в разы благороднее и воспитаннее хозяев, ему не надо было прикидываться кем-то иным, кем он не являлся: как не относись к покойной Антоновой (я почти всегда относился к ней без особой симпатии и нынешний музей имеет именно тот порядок и конфигурацию, которую она десятилетиями отстраивала по себе – в наследство мы получили уже не Цветаевский, а именно что Антоновский музей - вот, примерно, как Белоруссия, которая является сейчас не республиканской, но Лукашенковской) но она не скрывала рафинированного элитаризма как главнейшей цели своего руководства.

Музеи хранят не только сокровища, но и слепки своих родовых травм и это гораздо важнее их универсальности и даже обширности коллекций, так как людей, в основном, ухватывают не привозные вещи или же наборы из постоянной коллекции, но бессознательный гений места, формирующийся из кармы предшественников и душевного настроя посетителей.

Collapse )
Хельсинки

Тимур Василенко о моей венецианской повести "Разбитое зеркало" из книги "Музей воды" (2016)

Подзаголовок "Разбитого зеркала" гласит, что это "венецианская повесть". Автор (в ЖЖ paslen) определил это сочинение как "внезапно разросшееся предисловие к венецианскому травелогу", что формально верно - это начало его книги "Музей воды. Венецианский дневник эпохи Твиттера", откуда я ее и взял, решив, что всю книгу читать не хочу, а эта вещица, сверстанная в виде книжечки карманного формата, всего-то не полных девяносто страниц, вполне может жить в кармане куртки и годится для чтения в обрывках времени - не зря же в заголовке полной книги упомянут твиттер.

Во-первых, ни фига это не повесть! Это сочинение мимо жанров, свободно с ними играющее, не увлекаясь ни одним из них более поверхностного взгляда, намека на узнавание.
Во-вторых, для чтения в клочках времени она очень даже годится - тут нет сюжета, за которым надо следить, нет красот и изысков языка, скорее даже язык старается казаться незаметным, типа "не обращайте на меня внимания, я тут чисто служебно, буковки в гладком порядке выстроить".

Из сказанного может сложиться впечатление, что эта книга как бы не существует - и это очень верное впечатление. Действительно, чтение этой книги сродни медитации, когда не можешь сказать, что ты только что читал, что там происходило (и происходило ли?), но ты уже во власти игры ассоциаций. Эта книга - мощный ассоциациоген.

При этом у меня есть ощущение, даже уверенность, что я понимаю эти ассоциации, даже понимаю примерно так же, как автор.

Дело в том, что мы одного поколения, поэтому социальный и исторический бэкграунд схож, эта схожесть срабатывает неосознанно, как узнавание.
Не знаю, читателям других поколений будет ли интересна эта книга, индуцирует ли в их головах какие ассоциации?
Но уж точно в своем поколении автор найдет своих читателей.

Collapse )
Хельсинки

Памяти Розы Константиновны Зариповой

Скрипел снегом под ногами и думал: надо обязательно запомнить, что Роза умерла в злоебучем феврале, в день максимального перепада температур, который начался с плюса, да подмёрз ночью до -22, после рассвета выкатив всех на принудительные покатушки.

Таких дней будет еще много и смертей много, все смешается в нетасуемую колоду, спаявшуюся в кусок мрамора. Даже боль и жалость выветрятся без следа.
Именно что без следа, как и оторопь, из-за которой последние дни воля валится из рук, покуда восстанавливался после сообщений о Розиной смерти.

Рано или поздно рана затягивается, должна затянуться, все зависит от степени поражения.
Плюс от силы желания жить, несмотря ни на что, поверх сугробов, Фейсбук всё равно же подскажет про этот день и про февраль, давным-давно сгоревший в топке.

При том, что о болезни Розы Константиновны мы все знали достаточно давно и даже успели привыкнуть к ней, как к незримому отклонению от нормы.
Роза же всегда подавала себя подчеркнуто энергичной и максимально внимательной, поэтому и казалось: она и сейчас на максимуме. В ареоле силы.

Ну, а слегка сентиментальной и неформатной она была всегда, поэтому второе дно и отзвук болезни на злокачественный недуг как-то не списывался.
Мол, ну, вот такая она нестандартная от рождения.
С одной стороны, подчеркнуто четко вписывающаяся в правила, с другой - осознанно сохраняющей свою самость.
Ну, и, конечно, это безвылазное, непреходящее ожидание Чуда, которое, вдруг, да и накроет, ну, бывает же такое. Редко, но метко. Для тех, кто заслуживает. Заслужил.

А Роза Зарипова как раз и была из таких особенных, кто имеет право на Чудо.

Дело даже не в издательстве, "небольшом, но дико симпатичном", гордом и весьма изысканном, которое она придумала и несла на себе, добровольно принятой ношей, но во всем строе ее безупречной натуры, жизни честной и открытой другим людям, в непростых, мягко говоря, обстоятельствах, складывающихся вокруг да около - и то, как она преодолевала все эти затыки и траблы с высоко поднятой и аккуратно уложенной смоляной чёлкой.

Поэтому так мучительно переживалась смерть Володи Шарова, которого "Аrsis Books" публиковал и поддерживал долгие годы, пока он не стал прижизненным классиком, необходимом сразу всем, что в его мучительном уходе колокол заранее гудел ведь и по ней тоже.

Обещая, что Чуда не случится. Но вдруг?! Но всё же...

Collapse )
Лимонов

О. Балла "Диалог с пространством", "Дружба народов", 21, № 1: Травелоги Бавильского и Шульпякова

Человек и пространство, взаимоотношения человека и пространства — это, собственно, о чем? Всегда ли, непременно ли — о путешествиях, которые, конечно, идут на ум первыми? Может быть, не обязательно даже об освоении и отчуждении, о новизне и рутине (хотя это уже ближе к существу дела)? Две книги, которые привел на рецензентский стол зрячий случай и которые в формальном отношении, по жанровой принадлежности, — травелоги, помогают понять, что отношения человека и мест, в которых он оказывается, гораздо сложнее и богаче возможными смыслами, чем то, что с ними привычно связывается (впечатления, открытия…). Причем независимо от того, путешествует ли человек или не трогается с места. Это видно тем отчетливее, что авторы их — люди совершенно разные и в смысле интеллектуального темперамента, и в отношении задач, которые они перед собою ставят.

Человек воспринимающий
Дмитрий Бавильский. Желание быть городом: Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и 35 городах. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 560 с.: ил.


«Эту книгу, — говорит нам аннотация к большому итальянскому травелогу Дмитрия Бавильского, — можно использовать как путеводитель». Имеется в виду — по тем тридцати пяти городам, которые объехал, подробно описав свое взаимодействие с ними на разных уровнях, автор.
Можно, конечно, — только это было бы существенным упрощением. С тем же самым правом эта книга способна читаться как путеводитель по восприятию. Как исследование его устройства, вообще — закономерностей взаимодействия человека со страной, которую ему предстоит объехать (заведомо не полностью) и как-то понять, — тут об исчерпывающей полноте и вообще мечтать нечего; таким образом, автору приходится отвечать еще и на не заданный, но постоянно подразумеваемый вопрос: как возможно полноценное восприятие при заведомой, непреодолимой его неполноте?
А добавьте сюда еще и необозримые библиотеки написанного об Италии хотя бы только на понятных тебе языках, которых тоже всех ни за что не перечитать и по отношению к которым тоже необходимо как-то определяться…

Спойлер: возможно. Еще более сильный спойлер: возможно оно на путях пристального внимания к каждому из актов восприятия, к тем смысловым пластам, которые в него укладываются; к структуре каждого проживаемого момента.
При этом в принципе не так уж важно, сколько городов ты объедешь и опишешь — тридцать пять ли, как повезло Дмитрию Бавильскому осенью 2017 года (а могло бы быть и сорок, да хоть шестьдесят, были бы время да деньги), или, например, один-единственный, как устроил сам себе тот же автор несколькими годами ранее с Венецией — а мы знаем об этом из его вышедшего в 2016-м «венецианского дневника эпохи Твиттера» «Музей воды».
Неисчерпаемость — и репрезентативность пережитого — в любом случае гарантирована.

Collapse )
Лимонов

Рецензия писателя Ильи Кочергина на мое "Желание быть городом". "Знамя", № 12, 2020

Примерить город как пальто
С разницей в четыре года у писателя, критика, журналиста Дмитрия Бавильского вышли две книги путевых заметок — «дневников эпохи Твиттера». Первая — о Венеции, вторая, «Желание быть городом», уместила в себе целых тридцать пять итальянских городов.

Чем же новым должен отличаться современный травелог, какую цель поставил себе автор, описывая свои впечатления от гранд-тура по Италии, где уже в XIX веке, по словам Чарльза Диккенса, не было, «пожалуй, такой знаменитой статуи или картины, которая не могла бы быть целиком погребена под горой напечатанных о ней диссертаций»? Бавильский пишет: «Не знаю, как другим, но мне, читая травелог, крайне важно понимать, кто ездит и зачем ездит… На первый план здесь должны выйти субъективные (читай: поэтические) эмоции, делающие это конкретное путешествие единственным и неповторимым».

Готовя книгу в течение пяти лет, он хотел себя вместе с читателем «вытащить из повседневности», понять современного путешественника и современное путешествие. Планировал ставить на себе эксперименты и выяснять «особенности восприятия современного человека, цепляющегося за всевозможные неочевидности». Живопись, фрески, архитектура Италии — его способ контакта с пространством, он должен помочь травелогу «превратиться в роман о жизни внутри странной, ни на что не похожей вненаходимости, которую можно наворожить, но невозможно полностью поставить под надзор».

Трудно не согласиться: из-за наших сложностей с осознанием неуловимого пространства новый, интересный герой может стать простым средством, которое сделает травелог современнее. В конце концов, людям почему-то больше всего нравится читать о людях, а не о пространствах.

Кто же герой «романа о жизни внутри вненаходимости»? Автор представляет нам образ самого себя, одинокого туриста-интроверта, пользующегося одной из немногих свобод современности — свободой самостоятельно прокладывать свои туристические маршруты. Турист тщательно подготовился к путешествию, начитан, много знает, прекрасно разбирается в искусстве, проштудировал 44 выпуска книжной серии «Русская икона. Образы и символы», важная для него книга детства — «Искусство Западной Европы XII–XX веков». Он готов показать нам себя в этой поезд­ке — бодрого и усталого, завороженного в храмах прекрасными фресками и затерянного среди толп разноязыких туристов на площадях городов, чувствующего себя гражданином мира и вспоминающего о родном «Чердачинске» (Челябинске) на Урале. Герой ответствен и трудолюбив, он прочитал неимоверное количество своих предшественников: текст пестрит именами писавших об Италии, от классиков до современников — Гете и Карамзин, Блок и Павел Муратов, Ольга Седакова, Николай Кононов и множество других.

Collapse )
Лимонов

Моноток. Три поездки на Северок: толстый текст, который я не перечту

Этот год во всём особенный, в том числе и историей хаджей на Северок – мемориальных поездок в район моего школьного обитания, позволивших мне написать роман «Красная точка», в этих местах и происходивший (снимки из этого поста вполне могут быть иллюстрациями к первым частям книги – ведь некоторые дома, здания и пространства здесь являются буквальными сценами из нее), начиная примерно с 1978-го…

Потом была война, разлука…

В какой-то момент появились сны, завязалась параллельная реальность, из-за чего жизнь начала раздваиваться, расстраиваясь…

…ну, хотя бы потому, что внутри Чердачинска мы теперь живём совсем в другом месте (на юге) и на Северок нужно специально ехать, собираться силами, выбирать время, гулять здесь, точно по археологическому парку, обязательно зайти в школу и в пару магазинов – «в качестве исключения».

Вообще-то, заходить в магазины неприятно, так как попасть под крышу означает включить какой-то иной статус пребывания: археологический парк не предполагает крыши; если только навес.

Чтоб спрятаться от дождя, который однажды случился в момент очередного летнего хаджа, пару лет назад.

Обычно поездки на Северок случаются дважды в году, но 2020-ый и в этом тоже необычный: я был здесь трижды – и первый раз это было в апреле, как раз накануне пандемической истерии.

На снимках видна нежность ранней весны, набиравшей силы каждый буквальный день, загустевавшей нашими страхами, пока окончательно не загустевшей во что-то, не являвшееся ни весной, ни летом, но субфебрильной лихорадкой неопределённости и тяжёлых предчувствий…

…потому что, если кто ещё помнит, восприятие пандемии в первой половине года значительно отличается от той прифронтовой привычки, к которой мы пришли все к концу этого високосного, когда о массовой смертности говорят уже без запинки и смущения.

Как будто бы так оно и должно быть.

Collapse )
Лимонов

Роман Ивана Тургенева "Накануне"

Отчётливый и повторяющийся формат, созданный Тургеневым, хочется обозвать евророманом, судьбоносным словечком, введённым Сергеем Юрьененом в конце ХХ века.

И «Рудин», которым писатель дебютировал как романист, и «Дворянское гнездо», который он евророман углубил и закрепил и, особенно, «Накануне», который только по нашей безграмотности и отсутствию любопытства не числится «Смертью в Венеции» по-русски, во-первых, стремительно сюжетны: нарратив в этих книгах либерален и последовательно однолинеен, а, во-вторых, они приятно компакты, проглатываются за вечер, максимум, за два.

То есть, словно бы специально созданы (а они ведь и были специально созданы) для «журнального нумера», заточенные под определенные шрифты, сорта бумаги, страниц, нуждающихся в разрезании и под определённый стиль чтения – в тех самых поместьях и усадебках, которые Тургенев живописал.

В-третьих, подобно Пелевину, ценность этих романов первоначально исходила из нахождения и фиксации того нового, что происходило на писательско-читательских глазах, вместе с изменением общественной формации, мутировавшей от одного императора к другому, от феодализма к капитализму.

Как можно выявить и показать новое?

Противопоставить ему «старое» через выпуклость и заострение (это лучше всего «Отцы и дети» показывают, которые я сейчас читаю), причём сшибка эта должна быть мгновенной, вот примерно как отбросанная тень…

…из-за чего в метод и в формат тургеневского евроромана входит то, что я называю для себя «ползунками» или «ползучими оппозициями»: стоит только автору ввести пример одного идейного или персонажного полюса, как следом за этим, прямо вот тут же, вводится совершенно другой.

Романы Тургенева, вдоволь хлебнувшего в сороковые годы гегелевской диалектики, сформировавшей его мировоззрение и, таким образом, осознанно/неосознанные «творческие подходы» (ведь мы именно в юности особенно восприимчивы к идеям, как чужим, так и своим собственным, порожденным влиянием), постоянно проводит параллели и отрицания отрицания, именно их и укладывая в основу архитектурных решений.

Ползунки подобны плющу, вьющемуся вокруг да около подобий и бинарных оппозиций, особенно когда «злоба дня» (находок, ставших общим местом и ушедших ниже уровня культурного моря эволюции российского общества) уходит и становится незаметной.

Ведь после Тургенева столько уже в нашей общей истории было и столько всего произошло, встало очевидным и стёрлось до полного неразличения, что осталось одно лишь «акварельное» тургеневское письмо и ничего более.

Collapse )
Лимонов

Рецензия Ольги Кабановой на мою книгу "Желание быть городом". The Art Newspaper Russia, 09/2020

Только личное, ничего из бедекера
Книга Дмитрия Бавильского «Желание быть городом» — это попытка описать большое итальянское путешествие в реальном времени, заодно полемизируя с предшественниками

Сразу же, в названии книги, автор уточняет ее жанр «как травелог в эпоху Твиттера». Отличие его путевых заметок от написанных в прошлом состоит в том, что у Дмитрия Бавильского есть этот самый Twitter, который позволяет сразу делать «непосредственное и при этом формально законченное высказывание», не искажая его при переписывании из блокнота. Твиты входят в книгу как самостоятельный элемент, они хранят впечатления, размышления и бытовые подробности — вплоть до списка продуктов, купленных на ужин. У названных Бавильским предшественников в описании путешествий по Италии — Стендаля, Павла Муратова и Аркадия Ипполитова — не хватало как раз бытовых реалий.

Не хватало им и еще куче авторов путеводителей, опять же по мнению Бавильского, и передачи непосредственного впечатления об увиденном. «Другими словами, записи их объединяют в себе разные путешествия и визиты, обобщенные в едином целом. Я же, не отказываясь от первенства мест, делаю акценты все-таки на конкретике самого путешествия, которое есть прежде всего сам путешественник».

Об этом путешественнике, самом Бавильском, читатели узнают не меньше, чем о 35 городах: он хоть и заявляет о «первенстве места», но никогда не остается в его тени. Так бывает и в жизни: о попутчике мы вынужденно узнаем больше, чем хотим. В «Желании быть городом» приходится оценить незаурядную начитанность автора, его взгляды на искусство, религию, путешествия, на кинематограф Андрея Тарковского и на того же Стендаля («известный халтурщик и болтун, однако в его беглых заметках внезапно проступает точный очерк „гения места“, случайный, но верный абрис местного ландшафта»). Как и в жизни, литературный путешественник получает вести из дома, отзывается на смерть художника и поэта Бориса Бергера, а еще отвлекается на написание текстов в «родную газету» (не буду скрывать, это была The Art Newspaper Russia).

Collapse )