Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

Паслен

Мои твиты вокруг своего пятидесятилетия

  • Пт, 22:00: Можно ли пройти сто метров за четыре минуты (осталась уже одна), если ходишь по кругу? Шагомер говорит, что поздравлять уже можно.
  • Сб, 12:19: Мне сегодня 50 и очень приятно, что на прекрасном сайте "Текстура" коллеги Игорь Вишневецкий, Александр Чанцев, Ольга Балла и Дмитрий Данилов сошлись, чтобы обсудить смысл моей работы. Это дорогого стоит и даёт силы работать дальше. Спасибо, друзья! http://textura.club/kollegi-o-dmitrii-bavilskom/?fbclid=IwAR1DqB5ZBy-wL21ShpCDp45_tQ3czGgc3FoGTsyutVTqV27I41rzlex_ZUs
  • Пн, 18:16: Для своей рубрики в "Горьком" написал об одном очень хорошем, совершенно не проходном романе Барри "Бесконечные дни": https://gorky.media/reviews/vojna-i-mir-pered-kontsom-istorii/?fbclid=IwAR2MQTYS2c3clLcotq6fAvNKq045O1fQaWJnIMC6Eh55agvweRD2iqCPYhM https://t.co/LiusHoytzP
  • Сб, 01:02:Думая о Гленне Гульде как о человеке, вспоминаешь в первую очередь, его социопатию: многолетние бдения в студии, оборудованной в отдельно стоящем особняке; одиночество, перерастающее в селинджеровское уединение; демонстративная жизнь наособицу, ставшую мифом - легенда, которую же ещё следует заслужить, заработать, построить.
    Так и видишь продолжительную вторую часть жизни Гленна, похожую на бескрайнее, заснеженное поле, а, главное, не разложимую на отдельные составляющие - уж если сосредоточенный рабочий процесс, то на века, а если самодостаточность - то неизбывная, точно он в лесу жил и никогда не выходил из дома, хотя недавно вышли воспоминания женщины, его навещавшей, мужик как мужик, никакой особой вычуры в личном.
    Я о том, что взгляд со стороны чаще всего лишён деталей.
    Нам с собой-то совладать сложно, а, думая о другом человеке, втискиваешь его разнообразное бытие (не говоря уже о быте) в пару обтекаемых, непонятных формул: особенно хорошо это видно по некрологам. Человек и его время слегка раскрываются, разве что, "по мере приближения", так как тут работает та же самая логика, что и с "линией горизонта", постоянно отодвигающейся в тень "последних определений".
    Это нам, мне, кажется, что Гульд, как на чёрно-белой фотокарточке, жил в монохроме дел и чувств, становясь в моём мыслеобразе каким-то совсем уже роботообразным.
    Точнее, не "становясь", но сразу же складываясь в законченную аллегорию, хотя в его жизни было всё это неподконтрольное моему разуму разное. И так ведь со всеми, кто вокруг да около - просто Гульд понятный и легко объяснимый пример.
    А ещё оттого, что читал тут биографию Гленна Гульда и пронзило: предсмертный инсульт разбил его через две недели после пятидесятилетия.
    Значит, вот этот вот период, кажущийся мне бесконечным полем с открытой второй скобкой, был весьма конкретным и локальным - он не тянулся "Илиадой", помноженной на внутреннюю "Одиссею", но длился параллельно - чему?
    Крошеву эпизодов и микропериодов, со стороны невидимых взлётов и падений, влюблённостей и простуд. Заусенец, промокших ботинок, писем в почтовом ящике, новостей по телеку и по радио, чередования плохой погоды и хорошего настроения.
    И, если бы я был Гульдом, то многолетнее духовное стояние в одном, отдельно взятом особняке, за окнами которого почти всегда идёт снег, оказывалось для меня уже в окончательном прошлом. Оно пережито, лишено планов на перспективу и через пару дней навсегда закроется. Нет никакой необъятности лет, проведенных вдали от людей и вошедших в легенду, а есть жизнь, состоящая из разных забот и дел, позже ставшая мифом.
    Гульд сделал больше остальных, в наследство нам остались часы и часы его записей, из-за чего начинает казаться, что он только сидел в студии, сутки напролёт - и тогда становится как бы понятным для чего ему нужно было это гордое уединение.
    Но Гульд жил так, как мог, точнее, как получалось.
    Жизнь его была такой же, как у всех, так как "продукт" - отдельно, а "биография" - отдельно, нельзя ни смешивать, ни взбалтывать, если ты, конечно, не Джеймс Бонд, а самое главное всё равно всегда происходит в промежутках.
  • Пт, 14:31: Мы Мы уже отвыкли от таких метелей, раскачивающих деревья и уплощающих улицу до состояния рисованного задника. Когда мир становится рыхлым как язык, посёлок оборачивается снегом, совсем как ёлочные игрушки ватой, лишается острых углов, машины буксуют, визжат колёсами, плюются верблюдами, а позёмка заводит весёлые прялки - нам бы всё в шутки играться, а природа, между тем, весь последний год последовательно демонстрирует каноны да архетипы, словно бы свой сборник подпастернаковских стихов пишет: если Крещение - то морозы выше среднего, если Рождество - то с пушистой опушкой. Мы, привыкшие к плавным вывертам, вялым аномалиям и отсутствию яркой климатической воли, такого уже не упомним.
    Осень была длинным, максимально позолоченным, переходом из лета, июль не тревожил зноем и засухой, блажил и разнообразил дождями, весна пришла как только её об этом попросили. Точно погода всех этих сезонов берёт добровольные обязательства быть примерной и максимально соответствовать киношной картинке, открыточному виду, стереотипам старожилов, вековечной традиции быть уместной.
    Тут-то и хочется написать - "почти напоследок" демонстрируя мимимишность, лояльность и отсутствие равнодушия, однако, писать этакое и странно, и страшно - и в смысле "некоторые из нас не доживут до весны", и, оттого, что сама природа, в отличие от техники, на катастрофу, конечно, не запрограммирована, но, тем не менее, ненастоящ тот мешок, который, рано или поздно, не рвётся.
  • Пн, 17:59: Неожиданно для себя написал отклик на биографию Клода Моне, рассмотренную сквозь логику его последнего цикла - с кувшинками и лилиями, который можно рассматривать не только как завещание, но и как ключ ко всей жизни и творчеству великого художника: http://www.theartnewspaper.ru/posts/6512/?fbclid=IwAR1ACMKAuW5IfvK0J0wfiyDG3QTUptlgq13Qe3_pvlwV9DP_JtGJfUCsJyg
  • Сб, 03:04: Под утро почему-то решил, что правильнее всего перевести "фланёра" с русского на русский нужно как "прогульщика".
  • Вс, 23:56: Нас какой день засыпает сплошь резными, рождественскими буквами и, если верить прогнозу, снег будет идти ещё всю ночь и весь день, вплоть до 18.00, всё сильнее сужая жилое пространство, но увеличивая количество складок и плавности линий везде, где только можно, от лестниц и до садовых решёток. Если выйти через полчаса во двор, он снова будет выглядеть не чищенным, но сияющим - подмигивающим, перелевчатым, таинственным сном о доме. Обычно-то удаётся справляться со стихией, превращая её в процесс, однако, сегодня погода работает явно с опережением. Давно не было таких обильных и тихих зим: снегопад несёт с собой тишину и покой, пониженное давление и повышенную сонливость, точно снег оседает и внутри черепа тоже, клоня голову к белой, накрахмаленной подушке. В сильный снег из части портрета голова становится частью пейзажа. Я всё вспоминаю, как Даня, когда свои первые сугробы увидел, всё алмазы в них искал. А они, точно приворотные огни, заманивали его всё дальше и дальше в снег, перепрыгивая с места на место. То, как Даня не мог поймать ни одного драгоценного камушка - может быть, самое сильное воспоминание прошлого года. Других не осталось что-то.


  • Collapse )
Карлсон

"Монтень в движении" Жана Старобинского

Большие цитаты из «Опытов», постоянно прерывающие течение книги Старобинского 1982-го года вставными блоками, выполняют ту же самую функцию, что и цитаты из латинских авторов у самого Монтеня. Они, во-первых, экономят объём и усилия, во-вторых, служат подтверждением авторским выкладкам.

«Прочитанное будет для него уже не украшением, не пересказом чужого фрагмента: оно станет неотъемлемой частью и подкреплением его мудрости», – объясняет Старобинский принципы монтеневского коллажа, и чуть позже добавляет: «Найти цитату, наилучшим образом отвечающую мысли, которую мы хотим выразить, в известном смысле означает вернуть себе право собственности на текст, писанный с чужой помощью: это означает, говорит Монтень в первом варианте приведённого только что отрывка, оставить за собой инициативу в инвенции, нахождении материала…»

То есть, с помощью предшественника из прошлых веков, Старобинский творит свою собственную онтологию. «Монтень в движении» (о чём автор предупреждает уже в предисловии) это не пример прочтения и интерпретации и, тем более, не обзорное исследование, но [само]углубление с помощью прочувствованного и отрефлексированного текста.
Старобинскому свойственно выбирать валентные темы для своего внутреннего самописца, чтобы изучая его описанием, погружаться не только в объект изображаемого (в том же самом томе «Поэзии и знания» есть ещё книги, посвящённые 1789 году как переломной эпохе перехода к «современной [модели] разума» или же монография «Портрет художника в образе паяца»), но и в важные стороны собственной личности. Выказывая их не на прямую, но через «культурный материал».
Относительно недавние «Чернила меланхолии» (2012) давали широкий обзор и эволюцию представлений о восприятии психических заболеваний от античности и до ХХ века не только потому, что филологию Старобинский изучал параллельно медицине, а затем некоторое время имел психиатрическую практику, постоянно изучая и разбирая «исторические источники», но ещё и оттого, что каждый психолог (психиатр, психоаналитик), прежде всего, врач самому себе.

Методология «новой критики», исповедующей сочетание самых разных гуманитарных идеологий, от марксизма и психоанализа до структурализма (но вышивающей поверх всего этого арсенала отмычек), как раз лучше всего и подходит для такого раскованного течения текста как чтения, напоминающего болезнь. Болезнь, разумеется, к смерти – и в Кьеркегоровском смысле и в самом что ни на есть бытовом: Старобинский считает, что «Опыты» Монтеня – это, прежде всего, опыт умирания, приучения себя к мысли о собственной смертности и даже более того – единственная, может быть, возможность посмертных переживаний. И, следовательно, максимально возможной свободы.

Collapse )
Хельсинки

"Макс Вебер на рубеже эпох" Юргена Каубе. Издательский дом "ДЕЛО"

Интеллектуальная биография «первого социолога» – идеальное чтение для невротических персонажей Вуди Аллена, читающих толстые тома на отвлечённые темы, повышающие самооценку. Вебер постоянно менял взгляды и научные темы, родился зажиточным буржуа и рантье, чтобы, на всех порах вляпаться в модерн, национализм, Первую мировую, Социалистическую республику в Мюнхене и сложную вязь любовных романов, вместе с работой подорвавших его здоровье.

Собственно, именно этим «эмоциональным выгоранием», лишившим его воли и сил на пять лет, во время которых он не просто не мог писать/читать, но и общаться, даже выходить на улицу, Вебер и был мне первоначально интересен. Его выходила жена Марианна, знавшая, что живет с гением и приветствовавшая его романы на стороне (призывавшая одну из любовниц к тройственному интеллектуальному союзу, а после смерти Вебера всерьез занявшаяся публикацией его наследия, мало известного при жизни, из-за чего, собственно, по мнению биографа, Вебер прославился в ХХ веке как мало кто из немецких мыслителей), а в период «эмоционального выгорания» возившая его по итальянским курортам и альпийским здравницам.

Об этом физиологическом надрыве Вебера, впервые, я прочитал в «Истории меланхолии», книге шведской писательницы Карины Юханнисон, изданной «НЛО» сколько-то лет назад. Вебер оказался для Юханнисон идеальным примером для описания тотального упадка и опустошения, наступающего вслед за перманентным рабочим стрессом, регулярно накрывающем жителей больших городов. И такое чтение – то, что доктор для альтер эго Вуди Аллена просто прописал.

Неврастеничный Вебер трудился как блудил, точно с цепи сорвался, вот и сломался, в конечном счёте. Правда, сумев восстановиться. Марианна чего только не испробовала для его излечения – демонстративно неполный список процедур и методов лечения, приведенный Юргеном Каубе, конечно, впечатляет.

Collapse )
Лимонов

Просто дети Сатурна. Жан Старобинский "Чернила меланхолии", "НЛО", 2016

Больше всего книга Старобинского, совмещающая медицину, историю, филологию, философию и психоанализ, напоминает монографии Мишеля Фуко, выполненные в жанре «археологии гуманитарного знания», когда берётся одно явление, кажущееся нам незыблемым и раскладывается на составляющие. Точнее, показывается как и из чего эта самая незыблемость и возникла.

Для этого Старобинский берет тексты о меланхолии (которая поначалу так даже и не называлась), начиная с античности и доводит своё исследование, через Средние Века и Возрождение, до 1900-го года. Мифы, справочники, врачебные советы, сборники рецептов, научные доклады препарируются и анализируются с точки зрения складывающихся стереотипов. Как восприятия, так и попыток лечения.
Этому длинному пути, впрочем, посвящена лишь первая часть книги – докторская диссертация по медицине, защищённая Старобинским перед тем, как полностью сосредоточиться на «новой критике» и «истории идей». В каком-то смысле, «Чернила меланхолии» - не одна, а сразу несколько книг, составленных из того, что исследователь писал на протяжении полувека (сейчас Старобинскому за девяносто), объединив генеральной линией один из своих основных научных и литературных интересов. Потому что дальше начинаются примеры из истории культуры – анализ произведений или творческих практик всяческих меланхоликов, претворяющих свой сплин во что-то осязаемое.

И этим, кстати, метод Старобинского отличается от метода Фуко, для которого археология – лишь повод вернуться в актуальную реальность и вскрыть особенности работы общественных и государственных механизмов. Работа Старобинского более отвлечена – она напоминает мне музей, время в котором тратится на диалог посетителя с самим собой. Он как бы создаёт условия и предпосылки для твоей личной мыслительной активности, пытающейся примерить чужой творческий опыт на самого себя. В диапазоне от того, как можно сублимировать поднакопившийся негатив (хотя, разумеется, прямых рекомендаций, кроме как выпить настойки из наперстянки и проблеваться, здесь не найдёшь) до примера разборов поэтических текстов.

Collapse )
Лимонов

Человеколюбие львовского модерна

На мемориальных досках редко увидишь молодых да красивых: всё чаще широкомордые старцы в очках, да с бородами. Пока гулял по Киеву и Львову нагляделся на массу каменных лиц, выражающих набор национальной и местной гордости. Вспомнил, что парижские доски почёта, однотипные и только текстовые, портретов не содержат – французы увековечивают память людей, которых и так все знают. Значимость вклада (в культуру, нацию или цивилизацию) неуловимым образом связана с пышностью мемориального оформления.

Приехав во Львов третий раз, выдохнул заветное, мол, здесь ничего не поменялось. Увидел квадратные фонари, нависающие над улицами и перекрёстками - словно в закончившееся прошлое запал. В прошлые путешествия эти фонари (в Киеве они продолговаты) точно так же стягивали к себе десятки проводов с разных сторон, нарезая небо на геометрически правильные директории.

Вообще, проводов во Львове много – чем ниже застройка и плотней её ряд, тем они заметнее. Пронизывают городские пейзажи терниями, сложно сделать кадр, чтобы их избежать. Да, вероятно, этого и не нужно делать: что есть – то есть: исторический ландшафт в восприятии современного человека и не может быть «чистеньким». Открытки и виды в бедекере можно почистить фотошопом, а живая жизнь шероховата и заусенчата. В Европе от проводов давно избавились, закопали, но чем дальше в лес – тем толще партизаны.

Впрочем, нет, изменений, разумеется, масса – в городе идёт небывалое (Юлик сказал) строительство. Да я и сам видел постоянные расчистки внутри исторической зоны. Удалённые зубы, осклабленные брандмауэры, временно раскрывающие скромную свою наготу красоту на сезон или два. Главная недостача обнаружилась на площади с памятником Адаму Мицкевичу, за которым поставили чудовищную банковскую нелепицу, навсегда (?) испортив один из главных открыточных видов Львова своим убогим самодовольством. Хотели, вероятно, как лучше, но вышло-то как всегда, то есть, преступление против человека и человечности. Против города и его основного принципа (о нём ниже), а, главное, против самих себя, так как теперь даже в страшном сне невозможно будет этим самонадеянным банком воспользоваться.

Современная архитектура не может противостоять модерну, и город, в котором главное – аутентичные линии, теряет от таких новоделов больше, чем от разрушений. Сейчас во Львове идёт акция – на стенах старых зданий пишут стихи современных украинских поэтов. Я даже сфотографировал один текст Сергея Жадана: поэзия не просто смягчает воду и нравы, но и способствует росту самосознания.
Жаль, что граффити эти ненадолго, а банк за Мицкевичем снесут, разве что, после нашей смерти. Да и то не сразу.

Collapse )
Лимонов

"Балкон в лесу", роман Жюльена Грака в переводе Л. Бондаренко, А. Фарафонова

Подобно главному герою "Побережья Сирта", аспирант Гранж в самом начале романа отправляется из Парижа в далёкий провинциальный форпост на границе с Бельгией. Здесь, в глухих местах, стоит дом-форт, призванный отражать наступление немцев, которые, правда, непонятно, появятся или нет. Вновь возникает такой важный для Грака мотив дороги, вытягивающейся параллельно наррации, вновь проступает захолустье, нуждающееся в текстуальном проявлении.

В отличие от придуманной в "Побережье Сирта" страны Орсенны, здесь Грак рассказывает (точнее, атмосферно и психологически передаёт) о состоянии реально случившейся "странной войны", парализовавшей естественное течение французской повседневности в начале Второй мировой войны, когда было совсем непонятно, шутит Гитлер или же обойдётся. Сартр в дневниках 1939-40-х годов детально описал и свою бессмысленную мобилизацию в никуда и утлый быт призывников, не знающих чем забить бессмысленно мелькающие дни, когда единственным спасением от скуки (вот где Жан-Поль, кажется, и поймал на крючок будущий экзистенциализм) оказывается ожидание бойни, жажда погибели.

Гранжу повезло больше Сартра: прибыв на место, он попал в заповедник вненаходимости, в тишину и покой, которые позволили ему расслышать в себе самое важное - тягу к космическому какому-то одиночеству. Именно поэтому, когда начальник предлагает Гранжу переехать в более безопасное место (что, до наступления каких бы то ни было боев и даже передвижений вражеской техники, впрочем, кажется полнейшей абстракцией), тот отказывается: "мне здесь нравится…"

Поначалу казалось, что причина привязанности Гранжа к дому-форту кроется в Моне, юной вдове, внезапно встреченной в лесу: между молодым офицером и девушкой разгорается спокойный, идиллический роман, порой, вытесняющий из Гранжа даже всю его лесную меланхолию. Однако, когда Мону эвакуируют, Гранжу становится спокойнее и просторнее, легче. Хотя когда я ранят в ногу, умирать он приползёт в опустевший дом Моны, ключ от которого, до самой последней сцены, носил в кармане.

Collapse )
Хельсинки

"Фиалковая железа" и три способа самореализации. К типологии творческого эгоизма

Понятно, что все творческие усилия порождаются набором движений эгоистичных и себялюбивых. Но низкие они или высокие - зависит, впрочем, от результата, который может оказаться любым: чужое восприятие непредсказуемо. И какие витамины, мысли и чувства человек, порой, парадоксально, выжимает из чужого продукта никогда нельзя предугадать заранее - порой чужая гниль вызывает эмоции самые возвышенные и продуктивные, поскольку коса находит на камень, а лёд на пламень. И, с другой стороны, самые душеподъёмные и самозабвенные порывы приводят, способны привести к тотальному человеконенавистничеству. Не раз и не два бывало. Но есть, впрочем, и закономерности.

Это была подводка, а теперь рема, основанная на многолетних наблюдениях. На самом деле, всё просто и делится мной на три варианта творческого вклада, соревнующегося внутри продукта с мотивациями, его породившими. То есть, не условно говоря, есть тексты, в которых эгоистическая составляющая (то есть, не имеющая никакого отношения ко мне, стоящему на другой стороне коммуникации) превалирует над "новым содержанием" (ремой), есть обратная ситуация, в которой прагматическое меньше обогревающего. Ну и есть паритетное состояние, в котором вложение и коммерческий потенциал равны учитыванию того, кто продукт потребляет. Это, кстати, самый честный и самый предсказуемый вариант, правда, требующий максимального мастерства и наибольших вложений.

К такой паритетной ситуации я отношу качественное коммерческое искусство, внимательно следящее за моими личными потребностями (как и потребностями любого другого человека). Лучше всего артефакты этой категории соотношений иллюстрируются в моей внутренней канцелярии голливудскими кинотоварами. Разумеется, они создаются для кассы, она в них первична, но, для того, чтобы покупалось, такие фильмы должны нравиться всем, что требует максимального углубления в основы психологии и прочих наук о человеке. Голливуд неслучайно аккумулирует лучшие умы и творческие дерзания, и оплачивая их по максимальной ставке, но и высасывая из рядовых по армии искусства все жизненные и творческие соки. Бытовая сторона культурной работы, впрочем, тема немного иная, пока же мне хочется сосредоточиться на интуитивно, но почти всегда безошибочно чувствуемой разнице между "дарителями" и "заработчанами", как бессовестных и лихих ремесленников называл мой художественный руководитель, ныне покойный Наум Юрьевич Орлов. "Пёсьи носы они, а не художники", говорил он с надрывом на таких заработчан, тем не менее, время от времени, приглашаемых им в наш театр.

Collapse )
Хельсинки

"Сон в летнюю ночь" Б. Бриттена в Музыкальном Театре Станиславского и Немировича-Данченко


В прологе протагонист меланхолично ходит по двору своей бывшей школы для мальчиков, мрачного, трехэтажного здания; ряды окон за подвижными, вверх-вниз ходящими рамами.

Высокий цокольный первый, ну, или, минус первый этаж со слуховыми окнами, высокое крыльцо с неудобной лестницей, огромные буквы boys над дверью), разделяясь на себя нынешнего, зрелого господина (Роман Улыбин в роли Тезея), и юноши, изживающего травму (партию Пака поёт Иван Дерендяев).

Далее, от протагониста мучительно вспоминающего детство, отделится [отпачкуется] ещё и третья фигурка – маленького мальчика, непосредственного носителя травмы (Саша Орлов), которого наблюдает и о котором рассказывает юноша в строгой школьной форме для того, чтобы зрелый уже Тезей смог перед свадьбой поправить своё душевное здоровье.

Мрачная кирпичная школа, вставшая клином вглубь сцены, раскинула два параллельных крыла, делающих пространство обитания замкнутым, таким образом, помещает всё в опере происходящее внутрь черепной коробки.

«Сон в летнюю ночь»: нервная и дёрганная психодрама, закипающую внутри головы (а где ещё способно разлиться и пролиться знаками сонное царство? Разумеется, лишь в голове!) одного, отдельно взятого человека.

При таком старомодно современном антураже (сценография Чарлза Эдвардса), держать в голове смыслы, заложенные в литературный первоисточник – с эльфами и постоянными классицистическими обознатушками-перепрятушками, впрочем, приводящими к обязательному хеппи-энду, крайне сложно.

Ни о какой лёгкости речи быть не может, всё, что показывается тяжело, гнетуще – как в медленно развивающемся триллере – воздействует, как и положено музыке Бриттена, своей психоделической изнанкой.

С намеренно торчащими в разные стороны узлами постоянных сольных партий, вышитых или наложенных поверх призрачного и как бы лишённого центра, размазанного по краям, звучания.

Такой себе «Поворот винта», каждой сценой всё глубже и глубже затягивающий драматургический клубок противоречий, пока удавка эта не сорвётся в конце второго действия счастливым финалом.

Не Хичкок уже даже, хоть как-то держащийся на поверхности края, но Девид Линч с его рассудочной бездной, соскальзывать куда можно бесконечно...

Всё это постоянно подчёркивается инфернальным светом Адама Сильвермена: практически вся трёхчасовая трёхчасная постановка идёт в полутьме внутренней «клетки», время от время преображаемой стивенокинговским люминесцентом.

Collapse )
Паслен

Слово дня


неофобия
[боязнь нового], а так же другие фобии из последней порции изюма, наковыренного в книге "История Меланхолии" К. Юханнисон, стр. 271:

ксеномания [болезненное пристрастие ко всему чужому];
неофилия [преувеличенная любовь ко всему новому];
клаустрофилия [навязчивое стремление запирать все окна и двери];
клиномания [болезненная потребность оставаться в кровати];
мизофобия/мизофилия [страх загрязнения/болезненное пристрастие к грязи];
эметофобия [боязнь рвоты] etc...
Паслен

Дневник читателя. К. Юханнисон "История меланхолии"


Проблема с этой книгой в том, что переходя от главы к главе, чувствуешь себя персонажем главной книги Джерома К. Джерома, который, читая медицинскую энциклопедию, находил у себя симптоматику всех болезней, за исключением, разве что, воды в колене.

Это как очередной тест пройти, примерив кучу чужой одежды на себя.
Сила психологических складок, однако, заключена, в том числе, и в размытости как симптомов, так и самих проявлений – только вот чего – болезни или склада характера?
Усталости?
И где граница перехода привычки в судьбу?
Что есть «норма» и когда начинаются отклонения от неё?

На все эти важные вопросы Карен Юханнисон не даёт ответа, она лишь нанизывает истории, одна на другую и множит описания, почерпнутые из прочитанных книг.

То есть, получается, главная доблесть заключается в том, чтобы прочитать как можно больше книг по интересующей тебя теме?

Collapse )