Category: психология

Карлсон

"Монтень в движении" Жана Старобинского

Большие цитаты из «Опытов», постоянно прерывающие течение книги Старобинского 1982-го года вставными блоками, выполняют ту же самую функцию, что и цитаты из латинских авторов у самого Монтеня. Они, во-первых, экономят объём и усилия, во-вторых, служат подтверждением авторским выкладкам.

«Прочитанное будет для него уже не украшением, не пересказом чужого фрагмента: оно станет неотъемлемой частью и подкреплением его мудрости», – объясняет Старобинский принципы монтеневского коллажа, и чуть позже добавляет: «Найти цитату, наилучшим образом отвечающую мысли, которую мы хотим выразить, в известном смысле означает вернуть себе право собственности на текст, писанный с чужой помощью: это означает, говорит Монтень в первом варианте приведённого только что отрывка, оставить за собой инициативу в инвенции, нахождении материала…»

То есть, с помощью предшественника из прошлых веков, Старобинский творит свою собственную онтологию. «Монтень в движении» (о чём автор предупреждает уже в предисловии) это не пример прочтения и интерпретации и, тем более, не обзорное исследование, но [само]углубление с помощью прочувствованного и отрефлексированного текста.
Старобинскому свойственно выбирать валентные темы для своего внутреннего самописца, чтобы изучая его описанием, погружаться не только в объект изображаемого (в том же самом томе «Поэзии и знания» есть ещё книги, посвящённые 1789 году как переломной эпохе перехода к «современной [модели] разума» или же монография «Портрет художника в образе паяца»), но и в важные стороны собственной личности. Выказывая их не на прямую, но через «культурный материал».
Относительно недавние «Чернила меланхолии» (2012) давали широкий обзор и эволюцию представлений о восприятии психических заболеваний от античности и до ХХ века не только потому, что филологию Старобинский изучал параллельно медицине, а затем некоторое время имел психиатрическую практику, постоянно изучая и разбирая «исторические источники», но ещё и оттого, что каждый психолог (психиатр, психоаналитик), прежде всего, врач самому себе.

Методология «новой критики», исповедующей сочетание самых разных гуманитарных идеологий, от марксизма и психоанализа до структурализма (но вышивающей поверх всего этого арсенала отмычек), как раз лучше всего и подходит для такого раскованного течения текста как чтения, напоминающего болезнь. Болезнь, разумеется, к смерти – и в Кьеркегоровском смысле и в самом что ни на есть бытовом: Старобинский считает, что «Опыты» Монтеня – это, прежде всего, опыт умирания, приучения себя к мысли о собственной смертности и даже более того – единственная, может быть, возможность посмертных переживаний. И, следовательно, максимально возможной свободы.

Collapse )
Хельсинки

"Макс Вебер на рубеже эпох" Юргена Каубе. Издательский дом "ДЕЛО"

Интеллектуальная биография «первого социолога» – идеальное чтение для невротических персонажей Вуди Аллена, читающих толстые тома на отвлечённые темы, повышающие самооценку. Вебер постоянно менял взгляды и научные темы, родился зажиточным буржуа и рантье, чтобы, на всех порах вляпаться в модерн, национализм, Первую мировую, Социалистическую республику в Мюнхене и сложную вязь любовных романов, вместе с работой подорвавших его здоровье.

Собственно, именно этим «эмоциональным выгоранием», лишившим его воли и сил на пять лет, во время которых он не просто не мог писать/читать, но и общаться, даже выходить на улицу, Вебер и был мне первоначально интересен. Его выходила жена Марианна, знавшая, что живет с гением и приветствовавшая его романы на стороне (призывавшая одну из любовниц к тройственному интеллектуальному союзу, а после смерти Вебера всерьез занявшаяся публикацией его наследия, мало известного при жизни, из-за чего, собственно, по мнению биографа, Вебер прославился в ХХ веке как мало кто из немецких мыслителей), а в период «эмоционального выгорания» возившая его по итальянским курортам и альпийским здравницам.

Об этом физиологическом надрыве Вебера, впервые, я прочитал в «Истории меланхолии», книге шведской писательницы Карины Юханнисон, изданной «НЛО» сколько-то лет назад. Вебер оказался для Юханнисон идеальным примером для описания тотального упадка и опустошения, наступающего вслед за перманентным рабочим стрессом, регулярно накрывающем жителей больших городов. И такое чтение – то, что доктор для альтер эго Вуди Аллена просто прописал.

Неврастеничный Вебер трудился как блудил, точно с цепи сорвался, вот и сломался, в конечном счёте. Правда, сумев восстановиться. Марианна чего только не испробовала для его излечения – демонстративно неполный список процедур и методов лечения, приведенный Юргеном Каубе, конечно, впечатляет.

Collapse )
Лимонов

Просто дети Сатурна. Жан Старобинский "Чернила меланхолии", "НЛО", 2016

Больше всего книга Старобинского, совмещающая медицину, историю, филологию, философию и психоанализ, напоминает монографии Мишеля Фуко, выполненные в жанре «археологии гуманитарного знания», когда берётся одно явление, кажущееся нам незыблемым и раскладывается на составляющие. Точнее, показывается как и из чего эта самая незыблемость и возникла.

Для этого Старобинский берет тексты о меланхолии (которая поначалу так даже и не называлась), начиная с античности и доводит своё исследование, через Средние Века и Возрождение, до 1900-го года. Мифы, справочники, врачебные советы, сборники рецептов, научные доклады препарируются и анализируются с точки зрения складывающихся стереотипов. Как восприятия, так и попыток лечения.
Этому длинному пути, впрочем, посвящена лишь первая часть книги – докторская диссертация по медицине, защищённая Старобинским перед тем, как полностью сосредоточиться на «новой критике» и «истории идей». В каком-то смысле, «Чернила меланхолии» - не одна, а сразу несколько книг, составленных из того, что исследователь писал на протяжении полувека (сейчас Старобинскому за девяносто), объединив генеральной линией один из своих основных научных и литературных интересов. Потому что дальше начинаются примеры из истории культуры – анализ произведений или творческих практик всяческих меланхоликов, претворяющих свой сплин во что-то осязаемое.

И этим, кстати, метод Старобинского отличается от метода Фуко, для которого археология – лишь повод вернуться в актуальную реальность и вскрыть особенности работы общественных и государственных механизмов. Работа Старобинского более отвлечена – она напоминает мне музей, время в котором тратится на диалог посетителя с самим собой. Он как бы создаёт условия и предпосылки для твоей личной мыслительной активности, пытающейся примерить чужой творческий опыт на самого себя. В диапазоне от того, как можно сублимировать поднакопившийся негатив (хотя, разумеется, прямых рекомендаций, кроме как выпить настойки из наперстянки и проблеваться, здесь не найдёшь) до примера разборов поэтических текстов.

Collapse )
Паслен

Дневник читателя. К. Юханнисон "История меланхолии"


Проблема с этой книгой в том, что переходя от главы к главе, чувствуешь себя персонажем главной книги Джерома К. Джерома, который, читая медицинскую энциклопедию, находил у себя симптоматику всех болезней, за исключением, разве что, воды в колене.

Это как очередной тест пройти, примерив кучу чужой одежды на себя.
Сила психологических складок, однако, заключена, в том числе, и в размытости как симптомов, так и самих проявлений – только вот чего – болезни или склада характера?
Усталости?
И где граница перехода привычки в судьбу?
Что есть «норма» и когда начинаются отклонения от неё?

На все эти важные вопросы Карен Юханнисон не даёт ответа, она лишь нанизывает истории, одна на другую и множит описания, почерпнутые из прочитанных книг.

То есть, получается, главная доблесть заключается в том, чтобы прочитать как можно больше книг по интересующей тебя теме?

Collapse )
Лимонов

Злопамятность


Говорят ли про злого человека, что он злопамятен, если он целиком состоит из зла? Точнее, обозлённости, ведь из зла целиком не состоит даже Гитлер.
Скорее, обозлённость, как наиболее выразительная, выражающая черта; особенно отчётливо выпирающая наружу, но не памятливость к отдельным про-явлениям в твой адрес, которую мы и имеем ввиду, когда говорим о злопамятности.
Озлобленность же - нечто вроде депрессии.

Collapse )
Лимонов

Кризис среднего возраста


Я рос очень смышлённым и понятливым мальчиком и даже если я чего-то не понимал, не доформулировал, то всё равно думал в правильном направлении. Это чувствовалось, это чувствовали.

Однажды, в начальной школе (дату можно определить по дате премьеры фильма про Мери Поппинс с Андрейченкой) мы на новый год или чуть позже, с родителями, двумя семьями, оказались в каком-то загородном домике. Двухэтажном, казённом, в лесу. Для отдыха, точнее, блядства. Кто-то кого-то куда-то пригласил.
Родители организовали застолье, дети слонялись неприкаянные, смотрели по телевизору Андрейченку или сшибали рукой снег с хвойных лап.
И там отдахал ещё один дяденька, дядя Гера, знакомый то ли родителей, то ли знакомых, с двумя какими девушками, высокими, красивыми, длинногими... К тому времени, как мы туда приехали, они там уже зависали несколько дней...

И вот одна из них, пробегая мимо меня, худенького мальчика, смотрящего телевизор, видимо, перехватила мой заинтересованный (? или какой?) взгляд, остановилась и сказала: Ты не подумай, я не такая...
Ну, или что-то в этом духе. Она, видимо, решила, что маленький мальчик понял всё про тот разврат, которым они в этом самом домике занимались. А я скорее почувствовал, нежели понял (см. выше).

Collapse )
  • Current Music
    Последняя пластинка Бьорк, ближе к середине
  • Tags
    ,
Лимонов

Кризис среднего возраста


Как-то я тут писал о своём приятеле, который запал на случайно сказанную во время пьянки фразу (пост назывался "нам не дано предугадать" и комментов не вызвал) и много лет спустя пришёл ко мне, чтобы сказать, что мысль моя была услышана, и он дозрел до того, чтобы итти в политику.
Успешный бизнесмен, под сорок, женат, двое детей.
Стали разговаривать. Оказывается, с женой живут ради детей, подружки время от времени бывают, но это не интересно, пить не интересно, общаться тоже, бизнес сам по себе развивается, что делать?! Вот и решил мужик в политику податься.

Collapse )