Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Карлсон

Стенгазета

При знакомстве с моими записками прошу учесть принципиальный момент - это частный дневник частного лица.
Прошу, по возможности, соблюдать приватность в том, что касается подзамочных заметок.
Если есть желание читать записи friends only, кидайте комменты для знакомства. Это не прихоть. Объясню почему.
К сожалению, этот журнал исчерпал лимит присоединения новых френдов, который, как оказывается, существует и тормозит на тысяче, поэтому после вашего коммента, я вычеркну кого-нибудь из добровольных самоубийц. Обычно, если журналы не пусты и интересны мне для чтения, я присоединяюсь не задумываясь.
И ещё важное. Цитирование текстов из этого дневника, без согласования с автором, запрещается.
Cсылки - пожалуйста, но только не прямое цитирование, особенно если оно выдернуто из контекста или же исправлено, дополнено или усечено. Плавали, знаем.
Спасибо за понимание.


Мои аккаунты в соцсетях:

http://instagram.com/paslen
https://twitter.com/Bavilsky
https://www.facebook.com/andorra.andorra

Сюда захожу редко:
https://plus.google.com/u/0/112866213083224998400/posts
http://vk.com/id33351488
Лимонов

Трилогия Сергея Кузнецова «Живые и взрослые». «Livebook», 2019. Лонг-лист премии "Новые горизонты"

Удивительно, но фантазийная трилогия Сергея Кузнецова, прочитанная сразу же после «Квинта Лициния», трилогии Михаила Королюка о попаданце в социалистическое прошлое, выглядит её негативом.

Точнее, позитивом, так как написана не с имперских, но с гуманистических, «общечеловеческих» позиций, исподволь обучающих читателей «правильной жизненной позиции».

Две эти книги велики по объёму (книжное издание «Живых и взрослых» содержит 974 страницы против 1062 у Королюка), в них по три части, соотносящихся как «тезис», «антитезис» и «синтез» (у Королюка, впрочем, неокончательный), изучающих советское прошлое с точки зрения «взрослого» настоящего, возвышающегося над тем, что было горой «нового опыта».

У Кузнецова тоже присутствует сюжетная линия математического вундеркинда, способного вычислить местонахождение параллельных и пограничных миров, группирующихся возле Границы перехода между миром мёртвых и миром живых, в котором живёт четвёрка отважных школьников (Марина, Ника, Гоша и Лёва), занятых разрушением этой самой Границы.

Для чего они это делают, непонятно, вроде бы как для освобождения человечества от ненужного деления на своих и чужих, мешающего абсолютной свободе, однако, чем дальше в текст «Живых и взрослых» тем больше разделение мира на антагонистические половины выглядит логичным и даже разумным.

Судите сами.

Школьники живут в стране, напоминающей поздний советский период – Сергей Кузнецов явно вдохновлялся опытом собственных детства и юности: его трилогия ещё один способ то ли «закрыть гештальт» собственного «опыта несвободы», к которому был приговорён каждый, кто жил в СССР, то ли, напротив, попытаться ещё раз пережить период, когда деревья были большими, все люди казались братьями и сёстрами и не было ничего важнее любви, дружбы, свободы, равенства, братства.

Страна, в которой живут Марина, Ника, Гоша и Лёва, отчаянно напоминает Советский Союз, но для «безопасности» нарративных операций, а также ради творческой свободы, Кузнецов смещает описание реальности в сторону лёгких исторических обобщений – от СССР он берёт не столько конкретику бытовой жизни (которую реконструирует, впрочем, весьма тщательно), сколько логику развития территорий, окружённых врагами, пропитанных сыском и государственной подозрительностью, которые легко превращаются в отсутствие элементарных свобод и тотальный диктат идеологического контроля.

Историческая реальность смещается в сторону фабульной схемы, а имена собственные обыгрываются каламбурами – названия советских и западных фильмов, книг, фирм, городов, стран превращаются в легко узнаваемые неологизмы.

Так возникают книги «Пятница кончается в понедельник» и «Навстречу грозе», «Математики смеются» и «Стеклянный кортик», рок-группа «Живые могут танцевать», города Парис и Вью-Ёрк.

Таким образом, автор, с одной стороны, отдаёт должное предшественникам и источникам своего вдохновения, с другой – показывает особенности метода, каламбурящего на всех содержательных уровнях, от перелопачивания реальности до содержательных метаморфоз, выворачивающих привычный нам смысл наизнанку.

Collapse )
Хельсинки

Сборник рассказов "Луны Юпитера" Элис Манро в переводе Елены Петровой. "Азбука-Аттикус", 2015

Брат приезжает к брату – не виделись тридцать лет и понятно, что между родственниками нет ничего общего, тем более, что старший брат захватил в гости не только жену, но и женину сестру.

И вот они общаются друг с другом, а потом старший брат просит отвезти его на болота, где они детство проводили и по дороге женщины просят показать им методистскую церковь.

Ну, и, соответственно, разговоры ни о чём.
Например, о человеке, пропавшем в болотах.
Ушёл и не вернулся. Схватились, искали – не нашли, зато стал возникать на берегах белый, голый человек: видели дважды с разницей в годы.

Ну, то есть, даже здесь Манро намеренно выпускает ситуацию из рук, объявляя, что человека на болоте увидели «спустя годы»: сначала 5о-летняя женщина, которая видела его ещё девочкой (может, так можно вычислить сколько времени прошло между встречами?), а потом, «спустя годы», паренёк совсем молодой, так что до предпоследнего абзаца непонятно, что это было и зачем.

Только когда старший уедет с двумя женщинами обратно, младший заплачет перед сном в постели, скажет супруге, что они больше никогда не увидят Альберта.

На что Милдред ему отвечает, что их же можно навестить, но не на следующей неделе, конечно, хотя и понимает, что ответная поездка в гости (да-да, их пригласили) по шансам равна путешествию в Сибирь.

Люди на болоте это, конечно, символ отношений двух братьев, но вообще без конкретики, потому что и дальше ведь непонятно, что, собственно, произошло – почему, «спустя годы», Альберт решил навестить брата Уилфреда и посетить места детства, зайти в методистскую церковь.

Тут важно правильно перевести ключевую фразу, чтобы так и оставался зазор между потенциальными подтекстами: Альберт нездоров и приезжал попрощаться с миром, что ли?

И тогда фраза Милдред про ответный визит, который, конечно, возможен, но лучше не делать его сразу, выглядит утешением, мол, всё не так плохо, если мы можем отложить эту поездку – и тогда смысл рассказа немного сдвигается в сторону наивной слепоты, позволяющей нам страховаться от неприятных и, чего уж там, ужасающих новостей.

Collapse )
Лимонов

Элис Манро "Плюнет, поцелует, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт, своей назовёт" в переводе В. Бошняка

В сборнике девять текстов, чередующихся по объёму – некоторые из них больше тянут на русские рассказы, но интереснее читаются «повести»: в них появляется возможность более глубокого погружения, а ещё большая протяжённость хорошо влияет на композиционные сдвиги – тогда «главное событие» начинает плыть и смещаться в сторону финала, увеличивая его силу.

Такие смещения и сдвиги – важнейший композиционный приём Манро, играющей нарративными обманками: так как она знает про своих персонажей всё и сразу (а читатель не знает), то может манипулировать следящим вниманием.

Манро делает вид, что событие, с которого начинается очередная повесть – не точка отталкивания и входа в «прохладную воду» ситуации, но уже и есть фундаментально несущая история.

Однако, ближе к концу первой трети камера немного отъезжает и захватывает в кадр ещё какого-нибудь человека, попавшего под объектив будто бы случайно – для дожёвывания второстепенной подробности, когда автор будто бы не может остановиться и продолжает лепить лишние складки.

Гоголь любил у нас такие приёмчики, а после Гоголя – Достоевский, когда начинаешь описывать человека, проходившего мимо, да так и застреваешь на нём, словно он теперь будет главным.

Читатель начитает перегруппировывать внимание, но губернаторша с мушкой на лице исчезает, смытая потоками мощных событий; открылышкует свой кусок «по атмосферке» да и исчезнет, словно корова шершавым языком слизнула.
Манро строит свои композиции (один из рассказов так и называется, кстати, «Каркасный дом»: в нём одним из несущих символов оказывается типовая модульная постройка, не очень эффектная, не слишком уютная) сугубо функционально – одна из её главных задач – так или иначе, оправдать и отработать все читательские ожидания, ведь если потребитель потратил деньги, он должен их отбить своим послевкусием.

Нельзя, чтобы в него, даже и контрабандно пробиралась досада.

Collapse )
Хельсинки

Торжество некрореализма в действии

  • Пн, 03:00: Каждый день медиа и соцсети приносят сообщения о разных смертях, нас эмоционально затрагивающих.

    То из близкого круга, то из дальнего, а то и из дольнего, культурного: ну, вот как же теперь жить без ожидания филармонических абонементов Геннадия Рождественского?

    Привычный мир снова стал ощутимо меньше, сжался шагреневой кожей.

    Всё это превращает существование в жизнь с видом на виртуальный погост.

    Устаёшь цепенеть - только-только отходишь от одних, прибой как вафли их печёт, впадаешь в ступор от других.
    На том месте, где должна быть скорбь, у меня уже давно мозоль.

    Грядет, подгребает уже, видимо, новая какая-то антропология и модель мира, иначе уже очень скоро без этого будет не выдюжить.

    Просто мы - первые люди, которые существуют при такой последовательно ковровой бомбардировке точечной некроинформацией, похожей на загар.

    Вынужденно сильные из-за непривычки.
    Так как те, кто идут следом, выработают ритуал, закономерно став ещё слабее.
  • Лимонов

    Твиты из Болоньи. Пик поездки. Смерть Бергера

    • Пн, 22:23: Между Пизой и Болоньей центровая итальянская автострада А1 состоит из каскадов многочисленных тоннелей. Их так много и они столь длинные, что время от времени отвыкаешь от солнечного света. Точнее, приходится привыкать к нему заново. Вот и чувствуешь себя, ну, например, верблюдом...
    • Пн, 22:42: На примере громадной болонской церкви Сан-Петронио хорошо видно, что чем больше церковное здание, тем оно выхолощеннее, несмотря на любые сокровища внутри.
    • Вт, 11:13: В Болонье я живу в странном месте, оформленом то под антикварную лавку или мастерскую непонятного художника и кровать у меня с занавесками
    • Вт, 12:18: Если Болонья - мой первый действительно итальянский город, то где же тогда я был раньше? Ну, как где - в полнейшей вненаходимости "страны городов"
    • Вт, 12:49: Прошёл практически весь центр Болоньи - от одних ворот до других. У отеля Педрини (***), что на самом краю ойкумены, стоят столики с радужными вертушками в вазах, вместо цветов. И девушки за ними сидят, "пьют свой мохито", очень даже милые и мирные.
    • Вт, 13:49: Аркады, продлевающие друг друга и многочисленные галереи, которыми славится Болонья, показались мне размотанными клуатрами
    • Вт, 21:16: Новости болонского Куба. За 8.60 куплен литр красного - 1.32, моцарелла - 2.85, шесть яиц - - 2.50, пеперони консервированные - 1.19, оливки - 0.74
    • Вт, 21:20: Утренние новости из LiDL: за 4.15 куплены багет - 0.39, один гранат - 0.81, один лимон - 0.38, упаковка салатных листьев - 0.89, колбаса salametto - 1.19, банка белой фасоли (для супа из индюшатины) - 0.49.
    • Вт, 23:24: За день до отъезда в Италию, Боря Бергер сказал мне: можешь хранить секреты? Мне осталось три недели. И я всё это время ездил и думал о нем, что он...умирает?!


    • Collapse )
    Лимонов

    "Беглянка" Марселя Пруста в переводе Николая Любимова

    Шестая часть «Поисков – самая несовершенная и краткая, по сути – это только конспект книги, нуждающейся в наполнении; скелет, который Пруст наполнял «виноградным мясом» своих меланхолических пассажей.

    Умирающий писатель успел простроить лишь фабульный порядок и «протянуть нарратив», из-за чего в «Беглянке» скопилось (даже слиплось) избыточное для Пруста количество событий.

    Сюжетные повороты и навороты, приготовленные им для финала, толкутся в прихожей без должного распределения текстуальной массы и особенного (точного, выверенного, именно что кинематографического) монтажа.

    «Беглянка» начинается с утреннего отъезда Альбертины, которую Марсель уже никогда не увидит.
    Между ними завязывается переписка, параллельно Марсель отправляет к Альбертине и её тетушке шпиона.

    Альбертина гибнет, упав с лошади (её многолетняя подруга и любовника Андреа считает, что это самоубийство), после чего Марсель пытается страдать, но чувствует лишь облегчение (баба с возу).

    Далее следует окончательное выздоровление, так как Альбертина более не поминается – Марсель увлечен своей поездкой в Венецию, которая постоянно откладывалась на протяжении всех предыдущих частей, служа таким же манком, как имена легендарных людей или стран, бесконечно привлекавших Марселя на разных этапах его судьбы.

    Счастливец Марсель владел всем, чем хотел и осуществил все свои мечтания: сначала он вошёл в буржуазный кланчик семьи Вюрдеренов, лишь издалека наблюдая за аристократическим кругом Германтов.

    Потом оказался вхож и в этот круг тоже – примерно как Сван или его дочка Жильберта, которой Марсель увлекся в детстве (Альбертину он постоянно сравнивал с Жильбертой Сван, не зная, кому присудить пальму первенства)и которая на последних страницах «Беглянки» выходит замуж за Сен-Лу, чтобы тоже стать Германт, утратившей для Марселя вблизи хоть какую-нибудь привлекательность. И всё это на двух сотнях страниц, сжатых до стилистической судороги.

    Collapse )
    Лимонов

    "Грозовой перевал" Эмилии Бронте в переводе Надежды Вольпин

    Роман Эмили закончила за год до своей смерти и, по сути, это аллегорическая хроника её угасания и сопутствующих лихорадке фантазмов, только и способных облегчить участь умирающей: в грёзы, которые могут быть не только сладкими, но и жуткими, важно уметь уходить, чтобы забыть про собственную обречённость, нависающую трагическим роком над каждым мгновением существования.

    Болезнь мучительна, скоротечна и неизбывна – лёгкость, с какой лихорадка, одного за другим, пожирает героев «Грозового перевала» идеально накладывается на жизнь и судьбу семейства Бронте, практически подчистую выкошенного весьма романтическим туберкулёзом.
    Эмили, правда, пережила двух младших сестёр, смертельно простудившись на похоронах своего брата, доконавшего себя алкоголем и наркотиками (по иронии судьбы, ему, бесплодному, здоровья было отпущено намного больше, чем гениальным и хрупким сёстрам, всю свою жизнь молившимся за самого, как им поначалу казалось, талантливого из всех Бронте), чтобы своим уходом подорвать остатки здоровья Энн, умершей вслед за Эмили.
    Шарлотта переживёт сестёр всего-то лет на пять-шесть, единственная из них выйдет замуж и дождётся зарождения литературной славы.

    В сжатом и концентрированном виде «Грозовой перевал» обобщает биографию семейства, окончательно загустевая в неправдоподобном образе Хитклифа, главного героя, весьма и последовательно странного в постоянной жестокости и не менее регулярной искренности.
    Злой гений, системно и без какой бы то ни было усталости выполняющий роль «бога из машины», постоянно усложняющего обстоятельства десятков людей, от не зависящих и способного на любовные ласки с умершей возлюбленной (эксгумация любимой и ласки с призраками явно перешли в «Грозовой перевал» из готической литературы) выглядит явным конструктом – неправдоподобной условностью, имеющей сугубо символическое наполнение и технические функции главного толкателя сюжета.

    Для меня очевидно, что в образе злого гения Хитклифа, единственного персонажа, оказывающегося в центре повествования, (несмотря на то, что, вроде как, есть более существенные герои, с которыми читатель должен себя идентифицировать, все они рассыпаны по полям, причём как в переносном, так и прямом смысле, если учесть постоянные прогулки по вересковым пустошам, завораживающим не только читателей, но и автора с её персонажами) Эмили изобразила себя, изувеченную изнутри смертельным недугом, переродившим не только ткани её организма, но и структуру сознания.

    Collapse )
    Карлсон

    Сон про Ворошнину


    Видел Нину Михайловну Ворошнину в троллейбусе. Значит, разыграла всех, что ли? - уточняю. Значит, не умирала сорок дней назад? Ворошнина лыбиться, как она любила: Да, всех наколола в своём стиле... Разыграла инферальщину. Просыпаюсь, а за окнами осень: ветрено, холодно и особенно пусто.
    Все говорят: "Ворошнина умерла" таким тоном, будто Нина Михайловна очередную каверзу выкинула, точно это она так своим временем и своей жизнью распорядилась. Словно от неё в этой преждевременной смерти что-то зависит.
    До сих пор не могу привыкнуть, что её нет. Вспоминаю всякие её словечки. "Калды-балды, чикалды" - это ведь она придумала. А вот девиз свой, которым злоупотребляла ещё в университете, придумала не она. Однако, он так ей подходил, что авторство автоматически приписывалось ей: "Если я гореть не буду, если ты гореть не будешь, если мы гореть не будем, кто тогда развеет тьму?"
    Теперь Нины Михайловны нет, тьма сгущается, "Роман без вранья" прочитан. Это она ко мне привязалась с Мариенгофом лет пять назад. Полюбила книгу как родную, просила за неё как за родственника: "Дима, прочти!" Она же, если чем увлекалась, всегда любовь с другими разделить хотела. Сначала просила, потом требовала, затем юлила: "Прочти, да прочти". Я сначала пообещал, а потом сказал раздражённо: "Обещанного три года ждут". Очень уж наседала.
    Этой зимой, наконец, руки до Мариенгофа дошли. Прочёл. Как же она была рада этому. Можно сказать, даже пару мгновений счастлива. А теперь я почти рад тому, что успел. Чтобы теперь не было мучительно стыдно за то, что не сделал.