Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Лимонов

Точка в конце вечности. Татьяна Веретенова о моём романе "Красная точка", 24.04.2021

Младшеклассник Вася смотрит на красную точку, приклеенную на стекло окна, чтобы он мог делать упражнения для улучшения слабого зрения. Окно это на первом этаже пятиэтажки на окраине Чердачинска (даже не замаскированного Челябинска); время - конец 70-х. Так начинается роман Дмитрия Бавильского. Сразу скажу, что автор очевидным образом не стремился "рассказать историю": детство и юность Васи Бочкова - повод "подумать" о доставшемся ему времени.

Открыв книгу, вы увидите прежде всего не роман, а предваряющие его отзывы критиков, и это, признаюсь, очень удобно (издательство Эксмо, делайте так почаще). На самый первый взгляд (когда вы еще только раздумываете читать/не читать, купить/не купить), может показаться, что перед вами традиционный реалистический роман. Но! "Этот текст - не то, на что он похож", - предупреждает критик Ольга Балла уже на первой странице. "Читатель, пытающийся уловить ее суть каким-нибудь из традиционных сачков, - промахнется. … Это не роман воспитания… Это не критика советского опыта и уж тем более не ностальгия по нему… Это не история личных смыслов, не автобиография…" Главный герой Вася Бочков, по ее мнению, "человек без свойств", задуман абсолютно прозрачным: как средство наблюдения", а главным интересом автора становятся "взаимоотношения человека и времени". (По прочтении и с тем и с другим сложно не согласиться.) Критик Елена Иваницкая тоже предупреждает: "Творческое мышление Дмитрия Бавильского - это глубина и еще раз глубина, сложность и тонкость, пристальность и чуткость". Так что, читатели, будьте готовы к многоплановости и многоуровневости.

И даже после критических отзывов начинается не собственно текст романа, а авторское вступление, предуведомление (не пролог - он будет следующим) под названием "Пока все дома", которое начинается с серьезного заявления: "Для того чтобы начать писать роман, главную книгу жизни, нужно было снять квартиру на последнем этаже". ("Главная книга жизни" - не что-нибудь!) В 19 маленьких главках - и авторское кредо, и про поиск идеальной структуры текста, и про дистанцирование от московской суеты, и возвращение в двор своего детства и съем квартиры в этом дворе. И далее о том, как автор начинает писать роман в этой временной квартире: "Я пишу "Красную точку" каждый день. Встаю рано, завариваю крепкий чай. Пью его с сахаром: питаю голову. Неспешно, не торопясь, понемногу переделывая каждую страницу. Часто хожу в душ. Сижу до обеда…. "Красная точка" становится все толще и ярче, несмотря на круглосуточный шум взбесившегося лифта… Несмотря на картонные стены, пропускающие не только звуки и запахи незримых жизней, но и чужую карму. За чем, собственно я сюда и приехал. Видно, своей не хватает". И вдруг признается: "На самом деле не приехал и не заселился. Только собираюсь, а все, что написано раньше, я поднаврал. Художественный вымысел." Вот так. Если вдруг вам показалось, что перед вами пока еще текст документальный и доверительно распахивающий двери художественной мастерской автора - ан нет! Будь начеку, читатель! Ты уже втянут в художественный вымысел и, да, похоже имеешь дело с недостоверным рассказчиком, который еще не раз будет сам себя хватать за руку и ловить на недостоверности. (См, например, примечание на стр. 213: "Еще одна явная историческая неправда: ранние стихи Иосифа Бродского (Маруся цитирует стихотворение "Холмы") не были доступны тогда не то что Тургояк, но вообще никому".) И подобные, да и всякие другие, игры продолжаются на протяжении всего текста. (О, призрак постмодернизма!)
И короткая цитата из вступления, определяющая авторские намерения (решайте сами - верить или нет): "Писать следует о том, что хорошо знаешь. Например, о себе. Надоели искусственные конструкции, похожие на шахматы: они больше не работают. Их тяговая сила иссякла, и они больше не способны увлечь людей…. всю сознательную жизнь ищешь структуру своей главной книги, способной объять необъятное".

Collapse )
Паслен

Сад в становлении. Вместо ежемесячных фотоподборок теперь тексты. Декабрь 2020 - май 2021

Здесь будут копиться (и ежемесячно сдвигаться в сторону настоящего настоящего) тексты из фейсбучных фотоподборок, которые обычно возникали здесь, в ЖЖ, каждое начало месяца, пока Фликр затребовал за хранение файлов неоправданные деньги.

Ведь даже у потлача есть, ну, или должны быть свои государственные границы.

Есть, впрочем, и одна малозаметная новация - раньше я описывал каким был прошлый месяц, теперь стараюсь начинать с момента отправки фоток в соцсеть, то есть сопроводительный комментарий к ним отталкивается от точки сегодня, чтобы только во вторую очередь перейти к описанию того, что было.

Вполне можно считать эти записи логическим продолжением подувядшего тэга "пришвин", под которым я обычно собирал описания городской московской природы как особой, вторичной моделирующей системы, чахлой и прореженной, но, тем не менее, вполне самостоятельно интересной...

...и я ещё помню как возник этот интерес - под влиянием строки Александра Еременко "В густых металлургических лесах", всегда казавшихся мне идеальным описанием природы родной Челябы (Челябы как экосферы, тогда как Чердачинск из моей прозы, всё-таки, устроен и выглядит иначе, так как состоит из совершенно иных элементов).

Collapse )
Карлсон

"Путешествие души" Билла Виолы в главном здании Пушкинского музея

После смерти Ирины Антоновой, Музей изобразительных искусств должен обязательно обзавестись ночными призраками, которым темнота – идеальная среда обитания; чем непролазней мгла – тем им лучше.

Из-за пандемии и всяческих ограничений (на входе мне пришлось показывать электронный билет шесть раз, потом распечатывать его по номеру заказа, так как местный вай-фай требовал скинуть код, чтобы войти в почту и не давал открыть в телефоне браузер, перекрывая его – для музея, ставящего себе задачу быть friendly это зашквар, но еще больший испанский стыд – мои взаимоотношения с пресс-службой Пушкинского, которая просто (!) не может включить меня в список рассылки (!!) вот уже более пяти (!!!) лет, после не одной пары десятков (!!!!) моих удивлённых писем, – видимо, от того, что моя фамилия не Лошак) ГМИИ легко уподобить готическому замку на горе внутри английского парка, заросшего мистической сиренью; в котором живут, в основном, приведения, а уже потом всё остальное…

На моей памяти никогда ещё Пушкинский музей не был таким гордым и подозрительным замкнутым и недоступным, никогда он не отмораживался до такой степени расчеловечивания собственных целей, которым, кажется, лишь на руку все эти сложности с приобретением электронных билетов, ради которых я скачал на телефон музейное приложение, а оно чудовищно неповоротливое и повторяет собой сайт, заточенный под обычный браузер.

Словно бы эти сеансы, расписывающие рабочий день музея на двухчасовые слоты, говорят посетителям: вы нам не нужны, вы нам мешаете, так и быть, вы можете здесь поприсутствовать, но, чур, не на долго, пожалуйста, видите, какие мы избыточно вежливые и терпеливые. Оцените нас по праву, поставьте лайк, подпишитесь на колокольчик, только идите куда-нибудь подальше, пока мы будем просить (на самом деле, требовать) предъявлять билеты на каждом углу, и не из-за врождённого жлобства, а потому что рачительные хозяева. А ещё у нас Венецианская биеннале на носу.

В прекрасном романе Кадзуо Исигуро «Остаток дня» дворецкий оказывался в разы благороднее и воспитаннее хозяев, ему не надо было прикидываться кем-то иным, кем он не являлся: как не относись к покойной Антоновой (я почти всегда относился к ней без особой симпатии и нынешний музей имеет именно тот порядок и конфигурацию, которую она десятилетиями отстраивала по себе – в наследство мы получили уже не Цветаевский, а именно что Антоновский музей - вот, примерно, как Белоруссия, которая является сейчас не республиканской, но Лукашенковской) но она не скрывала рафинированного элитаризма как главнейшей цели своего руководства.

Музеи хранят не только сокровища, но и слепки своих родовых травм и это гораздо важнее их универсальности и даже обширности коллекций, так как людей, в основном, ухватывают не привозные вещи или же наборы из постоянной коллекции, но бессознательный гений места, формирующийся из кармы предшественников и душевного настроя посетителей.

Collapse )
Лимонов

"Преступление и наказание" Ф. М. Достоевского: 2. Презумпция виновности

Возникают такие тексты, разумеется, из самотерапии – «Преступление и наказание» ведь, прежде всего, самоописание автора, прекрасно знающего себе цену и строящего отвлечённую идеологическую и сюжетную конструкцию на основе собственного опыта.

Все эти бесконечные раскольниковские тремоло касаются Достоевского во-первых, а уже потом, во-вторых, всех остальных, такой пронзительности результат (пронзительность и искренность – разные явления) достигается лишь когда писатель сам себя лечит, когда желает самому себе нанести пользу и внутреннее выздоровление (то есть, выравнивание самооценки): самыми убедительными текстуальными ходами и решениями являются те, что ближе всего автору, лежащие рядом, без какой бы то ни было дистанции.

Когда, буквально руку протяни, трепещет самое важное и дорогое. Теплое и живое, берущее максимально за душу. Забирающую всё авторское существо до полного его перерождения.

*
Рефрен про «тварь я дрожащая или право имею», сформулированный психолингвистически единым фразеологическим сращением поверх буквального смысла, из тех самых «строчек страсти», что преследуют годами, оформившись в непролазные колеи внутри извилин, из которых сам на сам выбраться невозможно и нужна уже «помощь клуба», чтобы распутаться с самим собой.

*
Неслучайно ведь, что для Порфирия Петровича, главной уликой против Раскольникова является статья Родиона Романовича об особенных людях, имеющих право на преступление.

В ней преступник, разумеется, проговаривается о намерениях и Порфирию остаётся лишь правильно считать (трактовать, интерпретировать) написанное, опрокинув тезисы тексты в реальную жизнь. Применив ее к конкретному человеку. К её автору.

Следователь узнает об этом тексте Раскольникова намного раньше, чем знакомится с самим автором – как это и положено внимательному российскому читателю, который почитывает то, что писатель пописывает.

Думаю, что ФМ проводил такую параллель (между письмом и преступлением) намеренно: ему, хлебом не корми, нравилось проговариваться.


Collapse )
Лимонов

Критика погоды год спустя. Прививка. Политика Маски. История ковра. Ковид у Клима Самгина

Привился в один день с Путиным, так уж совпало.

Правда, без его помпы и ажитации, помогающей отвлечься, вправить исключительное событие в колею ритуала (обычная поликлиника с очередями в гардероб и в процедурную, сермяга дня, серого ниже среднего), бытовухи, рассеивающей страх.

Укол был беглый и безболезненный, словно бы и не ввели ничего.

Место «укуса», правда, вечером слегка отекло и немного тревожило, но не так, чтобы обращать на плечо полноценное внимание, способное изменить траекторию суток.

Так вот и понял откуда берутся многочисленные констатации в ФБ о прививке, когда сделал уже и отпустило. Когда страхи тела (а вдруг именно на мне вакцина даст сбой, вдруг не получится, вдруг осложнения – раз уж чудеса – это то, что происходит с другими) вышли из, но ещё болтаются на ниточке, на сопельке, подобно воздушным шарикам, пока окончательно не сдуются от количества пережитого времени.

Время лечит буквально: после первых суток страхов почти не остаётся и можно расслабиться.
Точнее, расправиться.

И, заодно, поделиться с другими опытом пережитого, казалось бы, на пустом месте – жил, привился, дальше живу и ничего не случилось.

Славабогу, что не случилось – отсутствие события – это тоже событие и, возможно, самое желанное из возможных: споткнуться на ровном месте и есть главный страх, так как болезнь невидима и принимаема здоровым человеком на веру.

А это уже труд и некоторый интеллектуальный навык, не каждому доступный.

Общаясь о прививке, многократно сталкивался и продолжаю сталкиваться с самой что ни на есть прямой логикой, связывающей причины и следствия в видимые и внятные глазу цепочки.

Непрямые (абстрактные) материи напоминают собачьи способности улавливать ультразвук, хотя «забота о себе» (провожая меня в поликлинику, построенную возле православного храма, мама так и сказала: «бережённого бог бережёт») – особенность именно человеческого ума, развитого поболее остальных. И в разы.

Я сделал это и жизнь моя теперь не изменится.

Собственно, прививка для того и делалась, чтобы ничего не менялось.

Незримая, но отнюдь не умозрительная польза, отражающая уровень осознанности, которая в пандемийных реалиях оказывается маркером цивилизованности.


Collapse )
Хельсинки

Перечитывая "Клима Самгина" (6): том третий, глава четвёртая

Самгин – единственный в книге, кто не теряет здравомыслия внутри рассыпающегося, пористого времени и кто не обольщается демонами эпохи.

Возможно, от того, что он единственный, кого Горький показывает изнутри – отстраненным, отчужденным, двух станов не бойцом.
Хотя и поведенчески это прослеживается тоже: например, Клим никогда не кричит.

«Под одним письмом ко мне Лютов подписался: «Московский, первой гильдии, лишний человек». Россия, как знаешь, изобилует лишними людями. Были из дворян лишние, те – каялись, вот явились кающиеся купцы. Стреляются. Недавно в Москве трое сразу – двое мужчин и девица Грибова. Все – богатых купеческих семей. Один – Тарасов – очень даровитый. В массе буржуазия наша невежественна и как будто не уверена в прочности своего бытия. Много нервнобольных…» (4, 454/455)

Клим – фланер, «полый человек», соглядатай, попутчик, «объясняющий господин», то есть, человек прохладный и въедливый.
Гипертрофированное чувствилище.
Лишний человек.
Аллегория трезвости. Заторможенной неврастеничности. Одинокости. Нездешности.
Самгин – патентованный декадент, конечно.
"Человек культуры", человек явно неудачливый, впрочем, как и все остальные, угодившие в полосу эпохи перемен.
Неудачливый, хотя до времени кажущийся неуязвимым. Явно чужой.

*

То, что Клима постоянно принимают за того, кем он не является – вундеркиндом, революционером, большевиком, подпольщиком, террористом, мыслителем, писателем, любовником Марины Зотовой – не проблема Клима.

*

Странно, что его писательская карьера ограничилась заметками и рецензиями в газете отчима, куда Самгин писал непродолжительный период, да после забросил за ненадобностью – ведь жизнь его наособицу и между всех течений и струй идеально иллюстрирует техники писательского остранения. Человек, написавший хотя бы одну «большую книгу» обречен существовать в режиме «умер и подглядывает», автоматически переходя в агрегатное состояние «не здесь», не с нами.

Впрочем, в этом не будет ничего странного, если учесть, что Клим Самгин – теневая сторона автора, изображающего себя с подветренной, неконкретной стороны.

И потому полностью лишающий alter ego литературы.
Остаются только замыслы, которым не дано осуществиться.
Более того, они и были задуманы принципиально неосуществимыми.

«Надо сравнить «Бесов» Достоевского с «Мелким бесом». Мне пора писать книгу. Я озаглавлю ее «Жизнь и мысль». Книга о насилии мысли над жизнью никем еще не написана, – книга о свободе жизни…» (4, 587)

Collapse )
Паслен

Мои твиты от Января до Февраля. Чердачинск, АМЗ

  • Пн, 15:42: Суд на пеньках
  • Ср, 16:22: Снег летит, лишая воли...
  • Ср, 18:24: 25 миллионов просмотров фильма Навального про дворец в Геленджике за сутки - со скоростью больше миллиона зрителей в час. Никогда такого не было и вот опять. Но мне, все-таки, странно, что оба фильма Навального про его отравления имели меньшую динамику, никак к этому не привыкну!
  • Чт, 03:32: Никаких доказательств собственности дворец в Геленджике не требует: по бессмысленности и объёму работ он не может принадлежать даже олигарху. Тот случай, когда «не по когтю льва», но по гигантомании его, по тоннелям в скалах и режиму охраны. Уже не только умному достаточно.
  • Чт, 08:52: Расследования Навального - история про будущее, причём не только ближайшее, но и вполне отдаленное. Она, например, про базовые концепты некролога. Ну, и о формулировках в учебнике. Пока мало кто осознаёт: влияние их фундаментальное и бесповоротное как приговор вечности. Его не отменишь
  • Вс, 21:31: «Мне кажется, что спорить любят только люди неудачные, несчастливые. Счастливые живут молча... А несчастным трудно сознаться, что они не умеют жить, и вот они говорят, кричат. И все - мимо, все не о себе, а о любви к народу, которую никто не верит...» «Клим Самгин», 1, 4, 359
  • Пн, 22:54: Поразительно как мгновенно теперь устаревают ролики ютюба: трёх дней более чем хватает на полную утрату актуальности, оставаясь лишь в качестве «проверочного слова» для очередных пророчеств.
  • Ср, 01:22: Сколько смертей приносит каждый день. От этих новостей мгновенно устаёшь и как-то, что ли, надсаживаешься, словно из мира уходят яркость, цвета и желание. Словно бы каждый день орёл прилетает клевать печень и нужно взнуздывать себя, чтобы вернуться к норме. Хотя бы формально...
  • Ср, 18:11: Вечная мерзота
  • Сб, 07:24: «Классовая борьба - не утопия, если у одного собственный дом, а у другого только туберкулёз...» Максим Горький «Клим Самгин», том 1, 552


  • Collapse )
Лимонов

Перечитывая "Клима Самгина" (5): часть третья

Массовые сцены середины книги, скрепляющие собой ткань текста, распадающегося на атомы самостоятельных метафор, сняты хоть и с разных камер (в бою у памятника Скобелеву часть панорамы дается с крыши, откуда московские гавроши кидают в полицейских и в казаков кирпичи и куски кровли), но как бы одним куском: в единой тональности.

Подтвержденные газетами, воспоминаниями и учебниками истории (уточнить в биографической хронике где Горький был во время всех этих судьбоносных событий и что мог наблюдать лично), знаковые и значимые сцены первой революции оказываются пространством вскрытием метода.

Во-первых, они самые протяженные, намеренно выбивающиеся их привычного хронометража, намеренно раздутые подробностями и чередованием крупных и панорамных планов. Которые, во-вторых, совмещают не только близорукость с дальнозоркостью, но и вкрапления отдельных топонимов с общим колоритом абстрактной городской (московской) местности «где-то в центре».

*

По отдельным обмолвкам да кривоватым намекам сложно сообразить где же, все-таки, находится дом с сараем, в котором Клим жил с женой на первом этаже.
Или недалеко от Каретного ряда, то ли возле Тверского бульвара?
Ну, или же в непосредственной близости от Лубянки и Кузнецкого моста, как мне иногда представлялось?

Да просто улица эта до сих пор местами осталась малоэтажной, в устье своем и вовсе контурно превращаясь, если смотреть прищурившись и, что ли, боковым зрением, в аутентичное поле модерна.

Горький намеренно переключает свойства видеокамеры массовых сцен, заставляя ее скакать не только по деталям, но и по режимам съемки.

Например, мы знаем, что столкновение рабочих и казаков на лошадях происходит возле Тверского бульвара, но понять «из какого-то переулка выехали шестеро конных городовых» все равно нельзя.

Это же можно сказать и про Питер и про другие города, включая безусловно сочиненный Русьгород.

Неопределенность эта всегда сочетается с тщательной прорисовкой отдельно поданных фрагментов реальности (не только улицы, но и эмоций, мыслей, переживаний, деталей одежды, мимики и жестов), словно бы выползающих из фона и затмевающих его.

Обычно так пишут по памяти – без реальной натуры перед глазами.
Точнее, сочиняют по запомненному и заново воспроизведенному в голове.
Если, конечно, не рассматривают фотографии.

Внутренним зрением удерживают неполную, полую картину с опорными сигналами, только на них опираясь, только их и передавая.

«Жизнь Клима Самгина» состоит из сеансов медитации и визионерства, схожих с сочинением музыки.
Точнее, с воплощением и материализации сновидений грезы выгорающего человека.

Collapse )
Лимонов

Перечитывая "Клима Самгина" (4): том второй

Детство первого тома было структурировано «по наступательной» (это маркировалось делением на главы), тогда как второй том (вхождение Клима в зрелость) на отдельные главы уже не делится, идет сплошным потоком без швов, когда описания важнее движений и серьезных событий, которые даются впроброс.

То есть, главные события проговариваются как бы между прочим: попавший в события Кровавого воскресения, Клим дважды видит расстрел безоружных рабочих, бежит сначала в Москву, затем домой в провинцию, где, по просьбе Спивак, выступает с устными докладами в жанре «свидетельства очевидца», кайфует от всеобщего внимания и набирает силу как какой-нибудь Ираклий Андронников, а в следующем абзаце, встык, без перехода, Клим уже сидит в тюрьме.

*

И вот как обычно это выглядит.

Мне важно привести немного длинную цитату (поскольку в ней важно привести именно два абзаца) в пример приема, возникающего практически на каждой фабульной развилке.

Их надо сказать, существует два типа – типовая, как в этом случае, то есть, «горизонтальная», служащая для заполнения фона дальнейшим продвижением бессобытийного нарратива и «вертикальная» развилка, когда рыхлое повествование с разомкнутой скобкой с правой стороны переходит в массовые сцены. Они исключение из правил и в наполнении их участвуют принципы иначе организованных описаний.

Это Нижегородская всероссийская ярмарка, расположившаяся по обе стороны первого и второго тома.
Это поход рабочих к Московскому Кремлю, застающий Клима у Исторического музея.
Это и наблюдение за Ходынкой, которая издали колышется икрой, а позже врывается в центр города десятками покалеченных людей. Это дважды пережитое (с одной стороны Невы и, затем, на Дворцовой площади) Кровавое воскресение.
Это, наконец, столкновение большевиков с еврейскими погромщиками в родном городе.

Все они, как правило, строятся чередованием частного и общего, крупных и панорамных планов, собирающих, в том числе, и событийный хронотоп, однако личные события Клима и смена его вех подаются минимальной монтажной склейкой.

«Спивак, прихлебывая чай, разбирала какие-то бумажки и одним глазом смотрела на певцов, глаз улыбался. Все это Самгин находил напускным и даже обидным, казалось, что Кутузов и Спивак не хотят показать ему, что их тоже страшит завтрашний день.
Через несколько дней он сидел в местной тюрьме и только тут почувствовал как много пережито им за эти недели и как жестоко он устал. Он был почти доволен тем, что и физически очутился наедине с самим собою, отгороженный от людей толстыми стенами старенькой тюрьмы, построенной еще при Елизавете Петровне
…» (643)

…………………………………………………………………….

Иногда подобные склейки способны заменить собой ремарки «ничего не предвещало», а также «шли годы».
Мне кажется, что такие границы мизансцен, помимо фабульной функции, еще и показывают концы и начала писательских приступов Горького, который откладывал работу над книгой над появлением следующих возможностей и/или идей.

Судьбоносные новости, меняющие направление повествования (поступление в университет, окончание университета, начало службы, женитьба) даются одной фразой, тогда как проходные мизансцены (та самая пустота остановок и ожиданий, из которых состоит большая часть жизни, фон фона) расписываются Горьким с максимальной подробностью.


Collapse )
Лимонов

Перечитывая "Клима Самгина" (3): том первый-второй

Повышенная символичность (любая сцена, жест и даже фраза способны стать обобщением чего угодно) связана с недописанностью романа, который может быть оборван в любом месте – мы ведь не знаем в какой именно части жизни Клима текст закончится, из-за чего исподволь готовы в любой момент к «обрыву пленки».

Тогда каждая сцена может оказаться решительной, финальной, объясняющей.

Собственно, таково строение воздействия любых «прозаических миниатюр» или «стихотворений в прозе», где буквально на каждое, потенциально конечное, слово, таким образом, выпадает двойная, а то и тройная нагрузка.

Если держать это ввиду, становится окончательно понятным отчего так сильны и действенны описания «Клима Самгина», почему они воздействуют больше сюжетных потоков, постоянно подвисающих без разрешения, как те троллейбусные дуги, что слетели с электропроводов и разлетелись в разные стороны.
Готовность «уровня письма» оказывается более спелой и приготовленной, нежели всё остальное.
Высокому модернизму такое позволено.

И даже не такое позволено тоже – это оправдывает любые авторские блуждания и аппендиксы, освобождая Горького от важнейшей части конвенции, автоматически заключаемой с читателем (любые мелочи возникают в тексте не зря, не от балды, но обязательно что-то значат, «работают на смысл», «раскрывают финал») – вот почему отныне прозаик может «накидывать» детали повести в произвольном порядке (вали валом, потом разберем) – читатель все равно их оправдает, поскольку «Клим Самгин» семиотически заряжен с видимым уже с первой страницы символическим превышением.

***
Хотя бы потому что в более ранних своих произведениях (любых), Горький выступал представителем сугубой нормы: во-первых, подчеркнутой законченности, завершенности, отработанности всех возможных авторских ходов.

Во-вторых, еще со времен школьной «Матери», а также песен о Соколе и Буревестнике, мне казалось, что Горький стремится к тотальной стилевой объективизации, расставляя все слова и знаки препинания по «правильным», единственно возможным местам, которые, таким образом, и делают все эти слова и места прозрачными, почти невидимыми, едва ли не лишенными художественности (не отсюда ли его любовь к необычным, вычурным именам, вроде Макара Чудры или Вассы Железновой (во втором томе появляются еще и Робинзон Нароков с Фионой Трусовой), нарушающим общую гладкопись?) – раз уж изящное всегда связано с отклонением от «золотой середины» и некоторой, пестуемой неправильностью.

В сравнении со всем предыдущим, нормированным искусством Горького, метафорическая и сюжетная складчатость «Клима Самгина» воспринимается как барочность.

Collapse )