Category: медицина

Лимонов

Памяти Томы Шевляковой

  • Пн, 18:14: Увы, чуда не произошло, Toma Shevliakova не пережила Рождества.
    Казалось, она уже выкарабкивается из болезни, шутит, принимает посетителей, но вчера внезапно ей стало хуже, её перевели в реанимацию, спасти не смогли. Она умерла среди людей, в больнице, не одна - до последнего мгновения видела врачей, мне кажется, это важным.
    Наша волшебная Тома ушла, умная, резкая, романтическая. Идеальный фланер, о каких не пишут в газетах, Тома была завсегдатаем парижских бульваров, переводчицей и курилкой, ставшей почти родной через заочно такому количеству людей, незнакомых между собой, которых она собрала и на время объединила вместе; ценящая хорошее вино и умные книги, безгранично добрая, сильная, весёлая, бесконечно влюблённая в литературу и в искусство, дававшие ей силы жить дальше, так обожавшая Пруста и Селина (то, что она прочла "В поисках утраченного времени" по-французски за пару дней, Тома любила вспоминать при любом удобном случае - как и свою позапрошлую жизнь на московском Соколе), едкая и остроумная, простодушная и доверчивая (сколько раз она приходила ко мне в личные сообщения за советом), внимательная и надёжная...
    О, как она умела хранить тайну своего возраста и чужие сюжеты!

    Я никогда её не видел в жизни, договаривались, договаривались, да так и не договорились о встрече, завидую тем, кто мог говорить с Томычем, как я её называл, глаза в глаза.
    И тут нужны какие-то слова, типа "отмучилась" или "печаль моя светла", но их нет и вообще никаких конструктивных тезисов не возникает - писать приходится на автомате, чтобы отвлечься и выбраться из ощущения потери, которую никем не заслонить.
    И это, видимо, последняя услуга, которую Томыч оказывает: раз уж мы с ней были и остались лишь фейсбучными друзьями, то поминки по ней тоже должны быть такими вот - блин, фейсбучными.
    А больше-то у нас и нет ничего, кроме этой соцсети.

    Тома ФБ проклинала регулярно и ритуально, но очень его ценила и жить без него не могла - он спасал её от одиночества и печали, здесь она пряталась, как и все мы прячемся, здесь, порой, грелась и даже иногда отогревалась.
    Мне казалось, что я очень хорошо её чувствую и понимаю, порой, мы вели длинные беседы почти до утра и теперь они останутся в чате, пока его очередной раз не переформатируют.
    Все мы - странные люди из Фейсбука, Тома просто первой прошла этот наш общий путь от начала и до конца.
    Спасибо тебе, Томыч, за силу личного примера, за безнадёжность, побеждающую любые усилия, за робкую надежду, которой не суждено сбыться.
    Спасибо за открытость и откровенность, за честность и прости, если иногда я был не прав, подразумевая, что реальная жизнь всё-таки важнее.
Паслен

Очень одинокий петух и самолёт возле самой линии горизонта (поэтому никакая камера его не берёт)

У нас завелся петух. Точнее, у соседей, но не которые рядом с нами, а через участок – у омоновца, что значительно усложняет логистику его гонений: петух повадился лазать к нам клевать помидоры и наводить шурум-бурум в теплице.

А еще он метит территорию говном с вишневыми косточками, да заполошно кукарекает, начиная с четырех утра. Теперь я понял, что такое «до третьих петухов», впрочем, как и до вторых, и до первых тоже.

Сначала мы все умилялись, так как один хриплый, как бы срывающийся голос сделал конец нашего лета – сразу атмосферка деревенского пленэра проступила, соцреалистические ассоциации, намёки на экологию загородного личного хозяйства…

…но вскоре положительные эмоции уступили место праведному гневу и гонениям, так как петух перелезает через узоры забора в самых разных местах – то с юга за домом, где его не видно, то с милого севера, там, где вишнёвый ряд.

Петух глуп и демонстративен. И, оттого, шумлив – прежде чем нарушить границу, он начинает возмущённо курлыкать, словно бы заводя себя на преступное деяние, хлопает крыльями, подбадриваясь и раздухоряясь, из-за чего его становится слышно.

Кто-то из нас хватает черенок от граблей, который превратился в палку после того, как я бил ими по металлическому забору, извлекая из него гул, отпугивающий петуха на место его постоянной дислокации и начинает бегать за ним.
Петух вёрткий и быстрый, а мы гуманны и неповоротливы.

Петух всегда успевает убежать или спрятаться в зарослях малины, куда летнему человеку уже не пробраться и откуда, тайными ходами среди корней, ему можно вылезть на соседний участок, где клевать совершенно нечего (картошка еще не поспела, а яблоки его, видимо, не интересуют) чтобы убраться восвояси.

Когда было ещё тепло (до Ильина дня) я выкуривал петуха из малины, выливая внутрь зелени ведро воды из нашей садовой бадьи. Тогда петух пулей вылетает из убежища и бежит к чёрной смородине, где у него лаз.

– Хорошо бы петуху насыпать отравленных таблеточек – предложил однажды Данель, в травле, впрочем, не участвующий, ему некогда. Ну, просто человек высказал размышление вслух и пошёл дальше бумажные кораблики строить.

Collapse )
Паслен

Круговорот детей в природе. Тайный язык Дани и Мики. Кетчуп и майонез вместо петрушки и укропа

У Мики режется третий зуб и прощупывается четвертый, мальчик температурит из-за чего весь наш жизненный график слегка сдвинулся. Мы ведь уже забыли что это такое – почти круглосуточный режим постоянного пригляда за младенцем, переходящим из рук в руки в том числе и для того, чтобы «ейная мамка» могла немного поработать за компом.

Мика вял и много спит, обычно он ползает по дому победительным трактором, постоянно агукая, теперь же, приняв лекарство в виде сиропа с сильным клубничным запахом (вчера трижды ходил в аптеку – причём первый раз Лена послала меня за жаропонижающим когда «ещё ничего не предвещало»: материнская чуйка бдит удивительным образом), спит в коляске, постоянно выгуливающейся по окрестностям.

В этих прогулках меня сопровождает Даня неугомонный, который льнёт и ластится к брату как к выносному диску самого себя. На днях принёс мне фотографию Мики совсем ещё в младенчестве и устроил допрос с пристрастием.

– Кто это?

– Разве ты, Даня, не видишь, что это Мики?

– Нет, это не Мики, это же моё лицо!

Лица у Мики и у Дани совсем разные, даже на одних и тех же возрастных стадиях развития никакого повторения нет – Даня гораздо больше похож на меня, чем на младшего брата.

Интересно, конечно, гон это мой или не гон, но у меня есть ощущение (повторюсь: возможно обманное), что я заглядываю за Данину изнанку. Хотя только время способно показать (если вообще способно) это я наделяю Даню своими свойствами или просто пользуюсь методом поверхностных аналогий.

Баба Нина, собираясь сегодня в магазин, предложила делать ей заказы. Даня, размышляя, видимо, о здоровом питании, сказал, что баба может покупать всё, что угодно за исключением рыбы, пива и грибов.
Интересно, грибы-то он так за что?

Дело в том, что существует семейная байка про ответ четырёхлетнего Димы, которого мама Нина спросила на одесском Привозе выбрать всё, что только душе угодно. Легенда гласит (причём, я очень хорошо помню этот момент внутренним зрением), что обойдя все прилавки, Дима попросил маменьку купить петрушки и укропа.

Разница в том, что в аналогичной ситуации (пару дней назад) Даня сделал заказ, состоящий из кетчупа и майонеза.

Collapse )
Паслен

ЧМЗ. Обретённое или потерянное? Утраченное или навёрстываемое?

Сегодня продолжал проникать внутрь ЧМЗ. Шёл супротив движения в центр, дошёл до Дворца Металлургов, хотя ещё в самом начале Богдана Хмельницкого понял, что башмаки протекают и ноги у меня мокрые, а у нижней губы слева вылезает герпес.
Однако, погода мирволила - всего-то -2, местами доходящий до плюсовых температур и капели, впрочем, тут же, хрустящей корочкой и замерзающей на снегу.

Всего-то две остановки не дошёл до проходной, не преодолел самого последнего поворота, хотя мне это было крайне важно - будто бы, таким образом, я дойду то ли до истоков невроза, то ли до начала своей собственной истории.
Тем более, что живу я на противоположном конце города (ЧМЗ - крайняя северная точка Чердачинска, АМЗ - крайняя южная) у другой конечной, за остановку до которой и раскидан мой посёлок. В этом, конечно, масса всякого дурного символизма, однако, увлекает переживание пространства, внезапно начинающего говорить.

Внутри наших городов ворочаются другие, настоящие города, на которые, как сеть, накинута советская нежить - вся эта серая, сугубо функциональная инфраструктура, забитая бесчеловечными многоэтажками - на ЧМЗ, в соседстве многоукладности (соцгородок в сторону неправильно рассчитанной утопии), хрущёбы и брежневский модернизм на задах посёлка городского типа) это особенно заметно.

Когда едешь в сторону ЧМЗ из центра, троллейбусы и трамваи всё время ползут вверх, но когда нужно идти в сторону заводской проходной (особенно по ул. Румянцева или Дягтерёва - наконец-то, я узнал, где она находится) район начинает скатываться вниз, дышащей непредумышленным, всё ещё зимним хладом, превращая прогулку в хадж.
И тогда внутри советского города просыпается и начинает говорить первозданный ландшафт - холмы, поросшие лесом, речушка, петляющая в низине.

К сожалению, невозможно отменить всё, что советская власть нагадила, а постсоветская наворотила поверх имперского некультурного слоя, поэтому и приходится воспитывать в себе повышенную восприимчивость, которая так же может пригодиться при осмотре археологических заповедников.
Да только всяческие там Помпеи обычно достраиваешь в сторону какого-то дополнительного уюта (такое же сильное впечатление детально проработанной цивилизации возникает в книгах Плутарха), а любые российские города (даже Питер, если не в центре) мысленно раздеваешь, точно кочан.
Прикладывая все свои феноменологические навыки.

Collapse )
Лимонов

"Грозовой перевал" Эмилии Бронте в переводе Надежды Вольпин

Роман Эмили закончила за год до своей смерти и, по сути, это аллегорическая хроника её угасания и сопутствующих лихорадке фантазмов, только и способных облегчить участь умирающей: в грёзы, которые могут быть не только сладкими, но и жуткими, важно уметь уходить, чтобы забыть про собственную обречённость, нависающую трагическим роком над каждым мгновением существования.

Болезнь мучительна, скоротечна и неизбывна – лёгкость, с какой лихорадка, одного за другим, пожирает героев «Грозового перевала» идеально накладывается на жизнь и судьбу семейства Бронте, практически подчистую выкошенного весьма романтическим туберкулёзом.
Эмили, правда, пережила двух младших сестёр, смертельно простудившись на похоронах своего брата, доконавшего себя алкоголем и наркотиками (по иронии судьбы, ему, бесплодному, здоровья было отпущено намного больше, чем гениальным и хрупким сёстрам, всю свою жизнь молившимся за самого, как им поначалу казалось, талантливого из всех Бронте), чтобы своим уходом подорвать остатки здоровья Энн, умершей вслед за Эмили.
Шарлотта переживёт сестёр всего-то лет на пять-шесть, единственная из них выйдет замуж и дождётся зарождения литературной славы.

В сжатом и концентрированном виде «Грозовой перевал» обобщает биографию семейства, окончательно загустевая в неправдоподобном образе Хитклифа, главного героя, весьма и последовательно странного в постоянной жестокости и не менее регулярной искренности.
Злой гений, системно и без какой бы то ни было усталости выполняющий роль «бога из машины», постоянно усложняющего обстоятельства десятков людей, от не зависящих и способного на любовные ласки с умершей возлюбленной (эксгумация любимой и ласки с призраками явно перешли в «Грозовой перевал» из готической литературы) выглядит явным конструктом – неправдоподобной условностью, имеющей сугубо символическое наполнение и технические функции главного толкателя сюжета.

Для меня очевидно, что в образе злого гения Хитклифа, единственного персонажа, оказывающегося в центре повествования, (несмотря на то, что, вроде как, есть более существенные герои, с которыми читатель должен себя идентифицировать, все они рассыпаны по полям, причём как в переносном, так и прямом смысле, если учесть постоянные прогулки по вересковым пустошам, завораживающим не только читателей, но и автора с её персонажами) Эмили изобразила себя, изувеченную изнутри смертельным недугом, переродившим не только ткани её организма, но и структуру сознания.

Collapse )
Паслен

ЧМЗ. Приближение к Альмутасиму

Меня продолжает тянуть внутрь ЧМЗ. Каждый раз, после процедур, я проникаю вглубь посёлка всё дальше и дальше. Пока нет троллейбуса, иду ему навстречу, по линии маршрута, который построен как геометрия позднего Мондриана – изломанными прямыми. Точно кто-то специально для меня подгадал такой рисунок Семёрки (15-ый и 14-ый мне не нужны – первый идёт на Северок, второй – к ЦПКиО), чтобы каждая последующая остановка была за очередным поворотом и чтобы троллейбус каждый раз неожиданно выныривал из-за угла, совсем как любопытствующий живой.

Сначала доходил до улицы Дружбы, остановка на которой находится как бы между прочим – узкая улица не очень для неё, вроде бы, подходит. К тому же, на поселковой карте-схеме ЧМЗ эта остановка «крепится» к вертикальной дороге, а не к горизонтальной, которые и кажутся мне самыми основными, укоренёнными, тогда как в остановках, прикреплённых к вертикалям больше декоративности и, как в танцовщице у шеста, нет почти устойчивости.

На прошлой неделе, когда морозы сошли, обнажив сверкающее дно, я забрался максимально далеко – по Дружбе дошёл до Румянцева, прошёл мимо медгородка больницы ЧМЗ и дошёл до одноэтажной Америки улицы Мира – посёлка, в котором, например, Настя Богомолова живёт, а Настя – гений этого места, её проект «Бакал», взятый в программу «Гаражной» триеннале этого года как раз и посвящён концентрационному лагерю, который раньше располагался между улицами Румянцева и Мира, совпадая с одноэтажным партером посёлка, очертаниями.
Очень правильный проект, судя по всему (я видел только документацию).

Collapse )
Карлсон

Стоп-кадр в поликлинике: неужели вон тот - это я?

В поликлинике внезапно увидел себя со стороны, когда бежал через регистратуру, опаздывая на приём. Точно там, во всю стену зеркало висит и я взглянул на себя и попал внутрь отражения. Зеркала, однако, там нет, есть стенд, где «часы приёма специалистов». Там, как раз, указано, что мой А.А. заканчивает приём через десять минут, а мне ещё в подвальном гардеробе раздеться и карточку взять. Ехал на перекладных, на состыковочной остановке долго ждал трамвая, задрог (погодка сегодня ветреная), вбежал впритык, на ходу сдирая аляску. И тут увидел себя – запыхавшегося, красномордого, немолодого уже мужичка, невзрачного, невнятного, дико неловкого.
Это я изнутри знаю свои тонкости да особости – только что, не хухры-мухры, в трамвае третий том Пруста читал, а здесь, в регистратуре, мы тут все такие – встревоженные, замороченные, ординарные. Одинарные. Непроницаемые. Ещё один посетитель, проситель, торопыгин – у меня же полис московский, могут карточку и не выдать. Талон уже выдали, не вникнув в место прописки, по нему, в том числе, анализы сдал, теперь иду за готовыми результатами и мысленно вижу ситуацию, в которой, разобравшись с причинами, мне отказывают в талоне на следствие. С них станется.
Вот и волнуюсь, тревожусь, кривлю рот, теряю человеческий облик частями; всё острее и чётче ощущая границу – как обидчивый, спотыкательный порожек, между цветущим, цветным разнообразием у меня внутри, зовущимся «неповторимым внутренним миром» и тем, что видят, могут видеть во мне, другие люди – случайные соседи по коридору. Это я сам себе кажусь молодым да бесконечно привлекательным, именно что бесконечным – гибким, перспективным, лабиринтообразным, а те, кто с другой стороны и смотрят извне, что тогда видят они? Скорее всего, ничего не видят. Вообще ничего, никого.

Collapse )
Карлсон

"Болезнь как метафора", два эссе Сюзан Сонтаг. "Ад Маргинем Пресс"/"Гараж"

Эссе о туберкулёзе и онкологии (1978) Сонтаг написала, когда первый раз заболела раком. Позже болезнь отступила, были годы заполненные творчеством и любовью.
Когда рак вернулся окончательно, Сонтаг написала эссе о СПИДе (1989), в котором основная тема первоначального «медицинского текста» (освободить болезни от мифов и метафор) была продолжена на другом материале.

Это обстоятельство (то, что Сонтаг не смогла или не захотела вернуться к этому эссе на новом этапе) кажется мне принципиальным для понимания как самих этих двух эссе, объединённых под одной обложкой, так и для фиксации писательского метода самой Сонтаг, предпочитавшей скользить по поверхности – вширь, а не вглубь.
Говорю это безоценочно, как о свойстве конкретной пластики, исключающей складки и трещины, обходящей морщины и методы бурения – Сонтаг гораздо важнее показать общий ландшафт проблемы или дискурса.

Именно поэтому она избегает каких-то личных эмоций, превращая страх в историко-культурный экскурс восприятия болезни – примерно так же, как Жан Старобинский поступил с меланхолией.
После двух монументальных томов записных книжек Сонтаг и её дневников (связанных, впрочем, больше с работой, чем с личной жизнью, с самореализацией, нежели с проживанием отпущенного), создавших в моём восприятии перекос ощущения от писательницы как архипелага документалистики, ждёшь от «Болезни как метафоры» самоанализа или же хроники болезни в духе того, что Петер Надаш сделал в «Собственной смерти».

Но Сонтаг заговаривает болезнь «сторонними материалами», предпочитая черпать их не из себя, а из «истории наблюдений» за всевозможными наблюдениями, накопленными за века борьбы с роковыми недугами.
Розыск параллелей и дополнительных сведений значительно увеличивает время работы над текстом – в горе ведь важна именно эта погружённость в наполненность конкретного момента, который можно превозмочь лишь усилием работы, работы как отвлечения.

«Труднее всего прожить ближайшие пять минут» (Мрожек), а если работаешь, то время перестаёт делиться на составляющие, процессор загружен отвлечённым мышлением, из-за чего болезнь (и даже, иногда, боль) будто ты перестают существовать. Понарошку, не в полную силу, но что может быть действеннее? Разве что сон, да медикаментозное забвение.

Collapse )