Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Лимонов

Рецензия писательницы Анны Берсеневой на мою книгу "Желание быть городом" в "Новых Известиях"

В своем травелоге известный писатель и культуролог по-новому рассказывает о тридцати пяти итальянских городах и даже о Венеции, о которой, кажется, всем известно все.

Никто, побывав в Италии, не избежал мысли о том, что во многих здешних домах не надо вешать на стену картины - достаточно открыть окна.В книге Дмитрия Бавильского «Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах». (М.: Новое литературное обозрение. 2020) мысль эта тоже встречается.

«Внизу, где обрыв как отрыв и закат занялся, расстилается такая панорама (она ж тут повсюду — стоит только к краю городской стены подойти, и будет тебе и Брейгель, и Перуджино, и Рафаэль с Леонардо), что, кажется, в ней живет какой-то совсем уж горний мир», - пишет он об Орвьето.

Вообще, всегда испытываешь опаску и уважение по отношению к автору, взявшемуся писать об Италии. Ну что еще не написано, что можно добавить нового? Впрочем, Дмитрий Бавильский за поверхностной новизной не гонится - гораздо важнее для него уловить то, что мелькает в сознании путешественника, когда он смотрит на здания и пейзажи, которые представлял по книгам и картинам, и «два образа — заочный, предумышленный и непосредственно данный в ощущениях — начинают спорить меж собой». Которая Италия правильная - та, что возникала в чистоте воображения при чтении Павла Муратова, или та, что раздражает путаницей автобусных маршрутов, необходимостью разбираться в бытовых особенностях путешествия, которые так же невозможно игнорировать, как красоту мозаик Равенны, в которых чувствуется «с одной стороны, какая-то бессодержательная древность, укутанная самой что ни на есть «мглой веков», с другой — идеальная свежесть и яркость словно бы вчера законченных монументальных панно»? И что важнее записать - свои сиюминутные впечатления или последующие размышления об увиденном?

Collapse )
Лимонов

Статья Ольги Балла о моей книге "Желание быть городом" ("НЛО") в "Учительской газете"

Ну понятно, что Италия настолько уже изъезжена и иссмотрена, до такой уже степени перегружена чужими (бросающимися в глаза вместо самой страны, выдающими себя за нее) толкованиями, что ездят туда, а люди наиболее думающие, и критичные особенно, - давно уже не ради не самой, а чтобы с ее помощью, при ее посредстве понять и рассмотреть что-нибудь вовсе другое. И не обязательно себя, как тоже слишком давно и типично делают путешественники.
А вот, например, «меланхолию и чувство недостаточности современного человека», его цифровое восприятие, судьбы России… (все это в качестве предметов рассмотрения в книге обещает нам аннотация).

И что, думаете, Дмитрий Бавильский такого не делает? Делает, и еще как, и говорит (а больше показывает самим устройством текстов) об этих предметах весьма много дельного. Только вот поступает он, кажется, хитрее всех, берущихся ныне писать, во-первых, на итальянские темы, во-вторых, о своих перемещениях в пространстве и об отношениях с ним вообще. А уж о последнем текстов сегодня в таком избытке, что и само издавшее том Бавильского «Новое литературное обозрение», стремясь, видимо, внести хоть какой-то порядок в это хаотичное изобилие, завело у себя специальную серию для них - «Письма русского путешественника». Правда, «Желание быть городом» в эту серию не уместилось, и явно не потому, что в нем шесть сотен страниц. По крайней мере, не в первую очередь поэтому.

Бавильский сделал (выберем этот глагол, избегая совсем уж умозрительного «выстроил», обычно этот автор склонен к органичному выращиванию своих текстов, впрочем… при внимательном всматривании одно другому не противоречит) книгу, намеренно рассчитанную на прочтение несколькими способами (а лучше всеми вместе), и все будут правильными.
К слову, мне показалось до обидного несправедливым представление автора в начале книги как «известного блогера, писателя» - в таком порядке, даже если он так представил себя сам. Он прежде всего писатель (независимо от того, принимают ли его тексты в результате облик книг, которые можно поставить на полку), потому что в отличие от блогера, простодушно и по большому счету не обязательно фиксирующего протекающую мимо реальность, принципиально создает сложные, умышленные конструкции для улавливания этой реальности и ее рассмотрения.

Многофункциональные оптические приборы. Книга об итальянском путешествии - ярчайший пример таковых, хоть исследуй на нем особенности их построения.
Заинтересованный читатель помнит вышедший в 2016‑м «Музей воды»: похожим образом устроенный, с помощью новейших гаджетов выстроенный дневник-травелог Бавильского о единственном городе - Венеции. Та книжка была среди прочего лабораторией приемов и испытательным их полигоном. Техники наблюдения, описания, осмысления, отработанные в венецианской экспедиции, автор теперь развивает, усложняет, уточняет на куда более обширном материале.

Collapse )
Паслен

Про очередную поездку в общее прошлое и про восьмерых за одним столом под одной крышей

Сегодня уложить Мику мне не удалось. Второй раз уже не получается утуркать его на послеобеденной прогулке, когда его ничто не берёт – ни песни, ни проезжающие машины, ни подъёмный кран, бесперебойно работающий на стройке, ни даже трактор, занимающийся канализацией у школы для дураков, куда мы заехали в поисках тишины и покоя.

Вообще-то я считаюсь главным в семье специалистом по укачиванию младенца и технологиями наведения сонливости, вроде бы, овладел в совершенстве.

Но бывает и на старуху проруха – с одной стороны, сильный ветер, с другой – яркое солнце, уличные шумы и общее настроение Мики, вместо сна занявшегося в коляске разбором машины скорой помощи, которую Даня соорудил из деталей конструктора Лего.

Даня готов был собирать машинки и дальше, однако, его ждала математика.

Ну, как ждала – располагаясь за занятиями, Даня замолкает (уже хорошо – в доме становится тише), начиная заниматься любыми своими делами – каждый, кто готовился к экзаменам знает этот прикол, когда внезапно становится интересным буквально всё, кроме предмета, который завтра сдавать..

Сегодня, например, Даня пытался писать цифры ногами, а ещё готовил подарок Надежде Петровне, в которой мы собираемся в школьную библиотеку.

Причём, собираемся в гости к ней так основательно (петрушку с укропом, кабачки, разросшиеся до размеров аэростатов, а так же яблоки, которых в этом году так много, что непонятно, что с ними делать – варенье, сок, нарезку для зимнего компота, я просто раскладываю падалицу по комнатам для аромата и тогда начинает казаться, что комнаты плывут куда-то, вместе с запахом), что Даня, отвлекшись от занятий, задаёт вопрос.

– А Надежда Петровна, вообще, зарабатывает?

В школе много не заработаешь, поэтому Петровна участвует и в работе избирательного участка, штаб которого расположен как раз в кабинете её школьной библиотеке.

Теперь у неё масса дежурств и совещаний, поэтому много времени уделить нам она не сможет – просто мы передадим ей кабачки и яблочки, а она одарит нас пирожными, которые сестра Татьяна напекла для всего нашего святого семейства.

Ну, и важно же съездить на Северок нашего детства, вновь прогуляться с Данелем по местам школьной славы, посетить Петровну, которая прошлым летом открыла ящик денежной Пандоры, подарив Дане сотенную купюру.

Страсть к деньгам, таким образом, у него началась, можно сказать, в родительской школе.

Важно так же вернуть в наше повествование не последнего персонажа, так как в правильной истории никто никуда не девается, а Софа, главная Данина подруга, регулярно возникающая в рассказах о поселковом лете, в этом году долго отдыхала на море, потом появилась, стремительная как стрела (Даня, правда, успел попрыгать с ней на батуте и показать ей свои плавательные трусики), чтобы основную часть общения с Даней и Микой перенести в дом отдыха на озере Еланчик, куда вся его семья отбыла на неделю после воссоединения в первой августовской декаде.

Collapse )
Лимонов

Трилогия Сергея Кузнецова «Живые и взрослые». «Livebook», 2019. Лонг-лист премии "Новые горизонты"

Удивительно, но фантазийная трилогия Сергея Кузнецова, прочитанная сразу же после «Квинта Лициния», трилогии Михаила Королюка о попаданце в социалистическое прошлое, выглядит её негативом.

Точнее, позитивом, так как написана не с имперских, но с гуманистических, «общечеловеческих» позиций, исподволь обучающих читателей «правильной жизненной позиции».

Две эти книги велики по объёму (книжное издание «Живых и взрослых» содержит 974 страницы против 1062 у Королюка), в них по три части, соотносящихся как «тезис», «антитезис» и «синтез» (у Королюка, впрочем, неокончательный), изучающих советское прошлое с точки зрения «взрослого» настоящего, возвышающегося над тем, что было горой «нового опыта».

У Кузнецова тоже присутствует сюжетная линия математического вундеркинда, способного вычислить местонахождение параллельных и пограничных миров, группирующихся возле Границы перехода между миром мёртвых и миром живых, в котором живёт четвёрка отважных школьников (Марина, Ника, Гоша и Лёва), занятых разрушением этой самой Границы.

Для чего они это делают, непонятно, вроде бы как для освобождения человечества от ненужного деления на своих и чужих, мешающего абсолютной свободе, однако, чем дальше в текст «Живых и взрослых» тем больше разделение мира на антагонистические половины выглядит логичным и даже разумным.

Судите сами.

Школьники живут в стране, напоминающей поздний советский период – Сергей Кузнецов явно вдохновлялся опытом собственных детства и юности: его трилогия ещё один способ то ли «закрыть гештальт» собственного «опыта несвободы», к которому был приговорён каждый, кто жил в СССР, то ли, напротив, попытаться ещё раз пережить период, когда деревья были большими, все люди казались братьями и сёстрами и не было ничего важнее любви, дружбы, свободы, равенства, братства.

Страна, в которой живут Марина, Ника, Гоша и Лёва, отчаянно напоминает Советский Союз, но для «безопасности» нарративных операций, а также ради творческой свободы, Кузнецов смещает описание реальности в сторону лёгких исторических обобщений – от СССР он берёт не столько конкретику бытовой жизни (которую реконструирует, впрочем, весьма тщательно), сколько логику развития территорий, окружённых врагами, пропитанных сыском и государственной подозрительностью, которые легко превращаются в отсутствие элементарных свобод и тотальный диктат идеологического контроля.

Историческая реальность смещается в сторону фабульной схемы, а имена собственные обыгрываются каламбурами – названия советских и западных фильмов, книг, фирм, городов, стран превращаются в легко узнаваемые неологизмы.

Так возникают книги «Пятница кончается в понедельник» и «Навстречу грозе», «Математики смеются» и «Стеклянный кортик», рок-группа «Живые могут танцевать», города Парис и Вью-Ёрк.

Таким образом, автор, с одной стороны, отдаёт должное предшественникам и источникам своего вдохновения, с другой – показывает особенности метода, каламбурящего на всех содержательных уровнях, от перелопачивания реальности до содержательных метаморфоз, выворачивающих привычный нам смысл наизнанку.

Collapse )
Лимонов

"Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. II: От "лампы" к "цифре"

Кнаусгор, оказывается, был в Казани, путешествуя по России очеркистом от «Нью-Йорк Таймс», как это и положено первостатейной интернациональной звезде, засылаемой в экзотические страны.

Вместе с фотографом Линси Аддарио (тоже не хухры-мухры, но лауреат Пулитцеровской премии), Кнаусгор, простым журналистом (на снимках же видно: никакого пафоса) проехал по нескольким городам России, задержавшись лишь в Татарстане, где его принимал мусульманский реабилитационный центр «Ярдэм», помимо прочего, имеющий в своей мечети отдел за изучения Корана слепыми людьми.

О поездке этой мало кто знает, хотя актуальные звёзды мировой культуры заезжают в РФ не так, чтобы часто – публике просто не рассказали о всемирной моде на Кнаусгора и важном значении его метода и его книг, где метод, конечно, важнее, ибо содержит прорывное технологическое открытие, которое (что большая редкость) оказывается интересным и простым, в том числе обычному читателю, даже и не догадывающемуся о сверхсложных системах жизнеобеспечения впечатлений в современном искусстве.

И это, конечно, высший класс, когда интерфейс – это одно, а многодельная и сложноустроенная начинка – совершенно другое: ну, вот читаешь ты, например, Мандельштама, наслаждаясь музыкой стиха, оборачиваясь на точнейшие метафоры, радуясь совпадениям со своими психологическими реакциями, и только филологи потом объяснят какое количество ступеней и даже лестничных пролётов уходит в темноту неакцентированного контекста.

Такое мало кто умеет (из современных мне на ум приходят, разве что Владимир Сорокин и Константин Богомолов, а ещё Борис Юхананов, пожалуй), между тем, именно «идеология» позволяет тексту становиться шире себя.

С одной стороны, она создаёт автору ощущение твёрдой почвы под ногами, той самой кочкой, с которой видно сразу же во все стороны света (если ты красный – мир окрашивается в красные оттенки виража и всё, что в нём есть становится понятным с этой точки зрения, если коричневый – всё то же самое воспринимается уже под другим углом зрения, если зелёный – под третьим), а, с другой, сообщает творению неповторимый способ существования, заражая текстуальное пространство повышенной суггестией, как мы и любим (ибо она дарит нашему восприятию самостоятельность).

«Свобода есть разрушение плюс движение» (206), – именно так Кнаусгор объясняет не только закономерность движения временных потоков, свободных от чьего-либо сознания, но и свой собственный творческий метод.

«Чтобы произведение состоялось, необходимо сломить энергию темы и стиля. Вот эта ломка и есть литература. Писательство – это не столько созидание, сколько разрушение. Лучше всех это понимал Артюр Рембо…» (205)


Collapse )
Хельсинки

Сборник рассказов "Луны Юпитера" Элис Манро в переводе Елены Петровой. "Азбука-Аттикус", 2015

Брат приезжает к брату – не виделись тридцать лет и понятно, что между родственниками нет ничего общего, тем более, что старший брат захватил в гости не только жену, но и женину сестру.

И вот они общаются друг с другом, а потом старший брат просит отвезти его на болота, где они детство проводили и по дороге женщины просят показать им методистскую церковь.

Ну, и, соответственно, разговоры ни о чём.
Например, о человеке, пропавшем в болотах.
Ушёл и не вернулся. Схватились, искали – не нашли, зато стал возникать на берегах белый, голый человек: видели дважды с разницей в годы.

Ну, то есть, даже здесь Манро намеренно выпускает ситуацию из рук, объявляя, что человека на болоте увидели «спустя годы»: сначала 5о-летняя женщина, которая видела его ещё девочкой (может, так можно вычислить сколько времени прошло между встречами?), а потом, «спустя годы», паренёк совсем молодой, так что до предпоследнего абзаца непонятно, что это было и зачем.

Только когда старший уедет с двумя женщинами обратно, младший заплачет перед сном в постели, скажет супруге, что они больше никогда не увидят Альберта.

На что Милдред ему отвечает, что их же можно навестить, но не на следующей неделе, конечно, хотя и понимает, что ответная поездка в гости (да-да, их пригласили) по шансам равна путешествию в Сибирь.

Люди на болоте это, конечно, символ отношений двух братьев, но вообще без конкретики, потому что и дальше ведь непонятно, что, собственно, произошло – почему, «спустя годы», Альберт решил навестить брата Уилфреда и посетить места детства, зайти в методистскую церковь.

Тут важно правильно перевести ключевую фразу, чтобы так и оставался зазор между потенциальными подтекстами: Альберт нездоров и приезжал попрощаться с миром, что ли?

И тогда фраза Милдред про ответный визит, который, конечно, возможен, но лучше не делать его сразу, выглядит утешением, мол, всё не так плохо, если мы можем отложить эту поездку – и тогда смысл рассказа немного сдвигается в сторону наивной слепоты, позволяющей нам страховаться от неприятных и, чего уж там, ужасающих новостей.

Collapse )