Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Хельсинки

Статья Ольги Балла о способах описания пандемии на примере и моего коронанарратива. "Знамя", №9 2020

Пять способов увидеть время карантина
Пандемия и самоизоляция в периодике первой половины 2020 года (дневники и эссеистика)

…точнее, так: три способа увидеть это время и два — сделать так, чтобы видеть его как можно меньше. Это последнее — не худший ответ на вызов доставшегося нам как раз в обозреваемое полугодие весьма нетривиального опыта. Такой тип ответа можно определить как тривиализацию опыта этого рода, лишение его статуса исключительности, постановку в ряд… но все по порядку. Тем более что первый тип реагирования: увидеть, проблематизировать, наделить значениями… — интересен и продуктивен ничуть не меньше.

Необычный опыт особенно располагает к писанию дневников и внимательному всматриванию в происходящее, поэтому героями сегодняшнего обзора будут дневники и эссеистика — точнее, дневниковая эссеистика, результат проникновения двух этих родственных между собою жанров друг в друга, явления широкой пограничной полосы между ними (заодно рассмотрим, как эти явления устроены).

Более того, коронавирус, кажется, претендует на то, чтобы спровоцировать создание новых жанров, новых типов дискурса. По крайней мере один из них предложил писатель, литературный и художественный критик Дмитрий Бавильский — вместе с названием для него, опубликовав в майском и июньском «Новом мире» (2020, №№ 5, 6) коронанарратив «Из-под маски» (опубликовал с большой оперативностью: записи — за март-апрель, так что читатель получил репортаж почти в режиме реального времени и мог читать его, что важно, изнутри практически той же неизвестности будущего, в которой это писалось). От дневника коронанарратив унаследовал регистрацию ежедневных событий (и, конечно, речь от первого лица, с немалым количеством автобиографизмов), но отказался от точной их датировки: главки здесь — следуя друг за другом вполне хронологически — делятся по темам, каждая соответствует углу зрения, модусу внимания («Гречка vs колбаса», «Шанс на стужу»).

Да, опытный дневникописец и эссеист явно претендует на сей раз на изобретение особенного способа речи о жизни во время пандемии, намереваясь — это видно уже из самого названия предлагаемого нарратива — проследить, как коронавирус (не столько, спешим сказать, как медицинский факт, сколько как концепт, как, что ли, воля и представление) влияет на само строение повествования о нем.

А в том, что влияет, у Бавильского нет сомнений, — независимо от того (скорее: именно потому), что он, как сам же признается, не знает, «как надо писать о <…> текущем моменте. И никто не знает». Такая растерянность перед лицом нового опыта, замечает он, сама по себе диктует способ письма — прерывистый, с намеренными пустотами, ситуативный до сиюминутности: «Главное делать строчки короткими и между абзацев пускать воздушок». В точности так он и делает, — отмечая с самого начала не только тот вполне очевидный факт, что «теперь, когда появился вирус, все человечество подключилось к одной, общей на всех, сюжетной рамке», но, что куда важнее, — «все сюжеты из традиционного каталога устарели, и мы теперь занимаемся кустарным изготовлением рам».

Collapse )
Паслен

Про очередную поездку в общее прошлое и про восьмерых за одним столом под одной крышей

Сегодня уложить Мику мне не удалось. Второй раз уже не получается утуркать его на послеобеденной прогулке, когда его ничто не берёт – ни песни, ни проезжающие машины, ни подъёмный кран, бесперебойно работающий на стройке, ни даже трактор, занимающийся канализацией у школы для дураков, куда мы заехали в поисках тишины и покоя.

Вообще-то я считаюсь главным в семье специалистом по укачиванию младенца и технологиями наведения сонливости, вроде бы, овладел в совершенстве.

Но бывает и на старуху проруха – с одной стороны, сильный ветер, с другой – яркое солнце, уличные шумы и общее настроение Мики, вместо сна занявшегося в коляске разбором машины скорой помощи, которую Даня соорудил из деталей конструктора Лего.

Даня готов был собирать машинки и дальше, однако, его ждала математика.

Ну, как ждала – располагаясь за занятиями, Даня замолкает (уже хорошо – в доме становится тише), начиная заниматься любыми своими делами – каждый, кто готовился к экзаменам знает этот прикол, когда внезапно становится интересным буквально всё, кроме предмета, который завтра сдавать..

Сегодня, например, Даня пытался писать цифры ногами, а ещё готовил подарок Надежде Петровне, в которой мы собираемся в школьную библиотеку.

Причём, собираемся в гости к ней так основательно (петрушку с укропом, кабачки, разросшиеся до размеров аэростатов, а так же яблоки, которых в этом году так много, что непонятно, что с ними делать – варенье, сок, нарезку для зимнего компота, я просто раскладываю падалицу по комнатам для аромата и тогда начинает казаться, что комнаты плывут куда-то, вместе с запахом), что Даня, отвлекшись от занятий, задаёт вопрос.

– А Надежда Петровна, вообще, зарабатывает?

В школе много не заработаешь, поэтому Петровна участвует и в работе избирательного участка, штаб которого расположен как раз в кабинете её школьной библиотеке.

Теперь у неё масса дежурств и совещаний, поэтому много времени уделить нам она не сможет – просто мы передадим ей кабачки и яблочки, а она одарит нас пирожными, которые сестра Татьяна напекла для всего нашего святого семейства.

Ну, и важно же съездить на Северок нашего детства, вновь прогуляться с Данелем по местам школьной славы, посетить Петровну, которая прошлым летом открыла ящик денежной Пандоры, подарив Дане сотенную купюру.

Страсть к деньгам, таким образом, у него началась, можно сказать, в родительской школе.

Важно так же вернуть в наше повествование не последнего персонажа, так как в правильной истории никто никуда не девается, а Софа, главная Данина подруга, регулярно возникающая в рассказах о поселковом лете, в этом году долго отдыхала на море, потом появилась, стремительная как стрела (Даня, правда, успел попрыгать с ней на батуте и показать ей свои плавательные трусики), чтобы основную часть общения с Даней и Микой перенести в дом отдыха на озере Еланчик, куда вся его семья отбыла на неделю после воссоединения в первой августовской декаде.

Collapse )
Лимонов

"Прощание" Карла Уве Кнаусгора в переводе Инны Стребловой. "Синдбад", 2019. II: От "лампы" к "цифре"

Кнаусгор, оказывается, был в Казани, путешествуя по России очеркистом от «Нью-Йорк Таймс», как это и положено первостатейной интернациональной звезде, засылаемой в экзотические страны.

Вместе с фотографом Линси Аддарио (тоже не хухры-мухры, но лауреат Пулитцеровской премии), Кнаусгор, простым журналистом (на снимках же видно: никакого пафоса) проехал по нескольким городам России, задержавшись лишь в Татарстане, где его принимал мусульманский реабилитационный центр «Ярдэм», помимо прочего, имеющий в своей мечети отдел за изучения Корана слепыми людьми.

О поездке этой мало кто знает, хотя актуальные звёзды мировой культуры заезжают в РФ не так, чтобы часто – публике просто не рассказали о всемирной моде на Кнаусгора и важном значении его метода и его книг, где метод, конечно, важнее, ибо содержит прорывное технологическое открытие, которое (что большая редкость) оказывается интересным и простым, в том числе обычному читателю, даже и не догадывающемуся о сверхсложных системах жизнеобеспечения впечатлений в современном искусстве.

И это, конечно, высший класс, когда интерфейс – это одно, а многодельная и сложноустроенная начинка – совершенно другое: ну, вот читаешь ты, например, Мандельштама, наслаждаясь музыкой стиха, оборачиваясь на точнейшие метафоры, радуясь совпадениям со своими психологическими реакциями, и только филологи потом объяснят какое количество ступеней и даже лестничных пролётов уходит в темноту неакцентированного контекста.

Такое мало кто умеет (из современных мне на ум приходят, разве что Владимир Сорокин и Константин Богомолов, а ещё Борис Юхананов, пожалуй), между тем, именно «идеология» позволяет тексту становиться шире себя.

С одной стороны, она создаёт автору ощущение твёрдой почвы под ногами, той самой кочкой, с которой видно сразу же во все стороны света (если ты красный – мир окрашивается в красные оттенки виража и всё, что в нём есть становится понятным с этой точки зрения, если коричневый – всё то же самое воспринимается уже под другим углом зрения, если зелёный – под третьим), а, с другой, сообщает творению неповторимый способ существования, заражая текстуальное пространство повышенной суггестией, как мы и любим (ибо она дарит нашему восприятию самостоятельность).

«Свобода есть разрушение плюс движение» (206), – именно так Кнаусгор объясняет не только закономерность движения временных потоков, свободных от чьего-либо сознания, но и свой собственный творческий метод.

«Чтобы произведение состоялось, необходимо сломить энергию темы и стиля. Вот эта ломка и есть литература. Писательство – это не столько созидание, сколько разрушение. Лучше всех это понимал Артюр Рембо…» (205)


Collapse )
Хельсинки

Андрей Левкин о моей "Красной точке" на сайте post(non)fiction

Такие камни, чтобы были. Прекрасный Андрей Левкин в разговоре с прекрасным Кириллом Кобриным отнёс мой роман "Красная точка" к "литературе физиологических фигур", "неводомого назначения", которые возникают как бы сами по себе":

«Думаю, загадка и поздней интеллигентской советской прозы и большинства постсоветской русской – в этом. Все хотят писать на том языке, долгобородых, ибо он кажется лучше». «Долгобородые» да, жанр. То есть, пишут, стараются писать в каких-то тогдашних вариантах, как бы на том языке. Это письмо по умолчанию нормативное, но интересна тема того языка — не так, чтобы филологически сформулировать его основные точки, а практически — ощущается же, что тот язык уже вовсе не тот. Хотят писать на том, получается иначе. Ну да, тем языком по определению не описать хронологически иную реальность, но я о другом — вот же, вроде, язык тот же самый, а по факту — совершенно другой.

Конкретный пример, недавно на pnf опубликовано начало романа Д.Бавильского. Эта часть занимается, вроде, примерно тем же, что положено в рамках действия «того языка», но она выглядит уже не нарративно. Что ли за счет какого-то баланса стиля и событий (точнее — нарушения баланса в пользу стиля) возникает именно предъявление стилистики, уже такой же отдельной, как та, что смастерили Вы. Нет… не совсем так. Если действовать Вашим методом, то надо открыть на экране окошки с Трифоновым, Битовым, а то и Аксеновым (в рассказах), Сашей Соколовым, Нарбиковой и т.п. А у Бавильского вытаскивание стилистики выстроено его действиями. Оно уже над гипотетической сборкой. Ему как-то удалось сделать социальную физиологию не отчужденной, внешней для текста, а превратить ее в стилистику. Или предыдущее время уже так отдалилось, что и его язык не естественен, а при работе в его рамках он отслоится сам… Там устойчивая стилистика, сходящаяся просто в какой-то химический элемент советского, все эти школьные физкультурные раздевалки с запахом драных кед и пота; сырая, выпачканная в мелу тряпка у доски; домашний уют с кашей, заворачиваемой в одеяло, а за окнами снег идет; желтый электрический свет. Все как обычно, но там этого столько, что оно начинает ощущать себя главным, делаться им. Это ощущение ужасно — я не знаю, это моя сторонняя позиция (все же моя школа была в несколько другой стране, ну республике) или автор ощущает примерно так же. Никогда не выяснить — не то, что имел в виду автор, а то что он ощущал, выталкивая свое письмо.

Collapse )
Паслен

Новое слово на иврите, диспут о боге и самый важный снег

В зиме Даню больше всего, конечно же, снег интересует.
Дома у него снега не бывает, в лучшем случае зимой идёт холодный дождь. Поэтому уже в Шереметьево Даня всё время порывался снег потрогать, но ему почему-то не давали.

Да и какие в аэропорту у него возможности для полноценной консумации?

Из терминала Б люди сразу же попадают в автобус, потом, когда всех высаживают у самолёта, снега там тоже нигде нет – мама Лена объясняет, что взлётные полосы специально чистят, чтобы самолётам ничто не мешало разгоняться перед полётом.

Мама Лена летать боится, хотя и скрывает это, но уровень предполётной тревожности у неё повышенный, просто она не хочет сына волновать, вот и объясняет всякие мелочи, крепко сжимая Данину руку.
Поэтому снег Даня потрогал лишь в Чердачинске, когда мы все из самолёта в какой-то ночной простор вышли.
Тут снег везде лежит, хотя и небольшим слоем, то ли убрать не успели, то ли совсем не убирают, провинция ж.

Даня тут же, возле трапа, на асфальт бухнулся и со стороны можно было решить, что, вот, вернулся человек домой после длительного отсутствия и так по нему соскучился, что, от избытка чувств, решил родную землю поцеловать.
Однако, на самом деле, Чердачинск для Дани не родина, но деревня, где бабушка с дедушкой живут и ждут его всё время.
В последний раз внук навещал их летом, вернувшись в свою обычную жизнь в середине августа, с тех пор лишь три с половиной месяца прошло, всего ничего.

Когда Даня добрался до посёлка АМЗ, баба Нина и деда Вова кинулись его обнимать и целовать, точно целую вечность не видели.
Точно это он – их родина, по которой они больше жизни соскучились.
Но Дане по-прежнему важен был снег, так как он пока ещё не утолил свою главную жажду.

Когда в аэропорту Баландино, наконец, дождались чемоданов и пошли к машине Дениса, Даня постоянно норовил замедлиться и присесть, чтобы ещё раз снег потрогать.
Мама ему вязаные варежки из Великобритании по интернету справила и Дане они сильно мешали снег прочувствовать, так как он всё никак не мог приноровиться к этим варежкам и всё удивлялся, что у него теперь варежки, а не перчатки.

– Так это чтобы тебе теплее было, потому что в варежках все пальцы вместе и друг друга греют, а в перчатках каждый палец по отдельности – такое одиночество пальцев только взрослые люди выдержать могут…

Collapse )
Паслен

Репортаж о вавилонском смешении, футбольной лихорадке после мундиаля, Мике в коляске и Дане с мячом

В этот раз Даня забраковал спортплощадку у “Глухарей”, куда мы обычно с ним ходим. Сказал, что сегодня там слишком много детей.

Ну, и действительно – все качели-карусели заняты, никто на Даню не обращает внимания. Хотя детки-то – всё те же самые, что в прошлом году – девочка в очках, с косичками из нержавейки, кривоногий мальчик, который, правда, за год так вытянулся, что ноги его стали нормальными…

…я-то думал, что это реакция на глухонемых у него такая: внезапно Даня стал обращать внимание на их жестикуляцию. В прошлом году ещё проходил мимо, а сейчас вдруг увидел.

Тогда я ему говорю, мол, давай, так же разговаривать – руками, смотри, как у них в квартале тихо: никто громко не разговаривает, так, как ты не орёт, музыку громко не слушает, красота же и человеческое измерение.

Отныне, теперь, когда мы с Даней по посёлку ходим, то машем руками – загадываем друг другу ребусы да загадки, в стиле: «А что я сейчас сказал?»

Правда, навыка нет, азбуки особой тоже, поэтому пока это, в основном, разговор двух не понимающих друг друга людей.
Но, вообще-то, мы с Даней стремимся к нему – к пониманию.

– Даня, давай я каждый день буду учить по одному слову на иврите. Чтобы уж совсем зря-то по городу не болтаться.

Даня молча кивает.

– С какого слова мы начнём? Только это должно быть одно слово. Какое?

Даня долго думает, потом нехотя цедит.

– «Рожь» (точнее, "рож", без мягкого знака - ДБ)

– А это что?

– «Голова». Голова, а на ней «áин», то есть «глаз».

– Но это же два слова!

– Пусть ради первого дня их будет два, Дима?

Это он изображает Лену, которая с ним каждый день прописями занимается – в школу готовит, учит читать и писать. Я пару раз забывал про этот «áин», так он посмеивался над мной и лицо руками закрывал.
Реагировал, значит, на мою нелепость, ну, если я, как неофит, буквы путал или ударение неверное ставил.

Collapse )
Лимонов

Почему второй раз важнее, чем первый. Мемуар о Дворце Дожей

Перед тем, как идти сдаваться внутрь, перечитал свои заметки об экскурсии в Дворец Дожей четырёхлетней давности, главное в которых – ощущение от обвала оформительскими излишествами, скоро выбивающего пробки – так, что большую часть помещений смотришь на автомате.
Как прилежный турист, поначалу я тоже подходил к экспликациям, в каждом зале показывающим какой фрагмент росписей потолка или стен принадлежат тому или иному художнику.

Поймав себя на том, что у этих схем я провожу времени больше, чем смотрю по сторонам, я решил ужать эту просветительскую опцию, доступную в других местах (книги и интернет), однако, помогло это не слишком.

В Дворце Дожей устроен такой апофеоз изобразительного искусства (приравненный к мощи и славе Венецианской республики на суше и на море, не только выражающий их, но и принимающий активное участие в их вос-создании), что восприятие его возможно только через привыкание.
То есть, через многократное повторение впечатлений, какое производят каждый из этих залов, полностью заполненных яркой живописью.

Все стены помещений дворца, небольших комнат и громадных залов, записаны многосоставными фрагментами, подогнанными друг к другу по принципу шпалерной развески, а над всем этим нависают ещё и особенно роскошные потолки, где оформительского декора в разы больше, чем на стенах (резные деревянные перекрытия, покрытые узорами и гирляндами, стукковые фигурки и затейливые арабески вокруг), не говоря уже о живописи в кругах и овалах по краям, в угловых и центральных плафонах, которые сколько не разглядывай, всё никак не наглядишься – венецианское ускользание проявляет себя здесь в максимальном, концентрированном виде.

Причём, осматривая любой из парадных залов, видишь в дверных проёмах соседние, ещё более величественные и торжественные помещения, которым, кажется, нет ни конца, ни края.

Словно бы Дворец Дожей, геометрически понятный со стороны Пьяцетты и набережных, внезапно расширился, подобно нехорошей квартире, подтащив под себя дополнительные измерения из параллельных миров, растёкся многоцветной живописной патокой, не зная ни границ, ни ограничений.


Collapse )