Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Лимонов

"Дворянское гнездо", роман Ивана Тургенева (1856/1858) и фильм Андрона Михалкова-Кончаловского(1969)

Название «Дворянское гнездо» ассоциируется у нас с чем-то элегически и меланхолически тихим, обязательно даже упадническим – в духе картины Василия Поленова «Бабушкин сад» (импозантная, но ветхая старушка с внучкой идут от усадебного дома, такого же ветхого и импозантного, в сторону густого сада, отбившегося от рук), тогда как романная эпоха текста Тургенева была прямо противоположной, напитанной сытым и свежим послевкусием «золотого века» усадебной культуры.

Не декадентской, но предчувствующей общее накануне, взбирающейся в горку очередного исторического периода, а не катящейся с него в тартарары.

Что придаёт роману ценность исторического документа, обобщающего «умонастроения эпохи» в отвлечённой, казалось бы, нарративной композиции про вполне конкретные отношения.

После измены жены, Лаврецкий возвращается в поместье из города Парижу и начинает наводить порядок сначала в доме, затем в хозяйстве.

Его прогрессивный идеал выражается в облегчении жизни мужику и результативности бытовой деятельности – так как этот роман написан позже «Рудина» и уже при другом царе, открылись некоторые, м-м-м-м, перспективы.

«Рудин» ведь закончен в 1855-м, как раз в год смерти Николая I и смена самодержца вполне логично породила в обществе надежды выхода из тотального, агрессивного застоя, тогда как «Дворянское гнездо» строилось в 1856-1858 годах, когда сделалось возможным не только говорить, но и действовать.

Напомню, что прогрессивность Рудина заключалось в нахождении типа «лишнего человека» на современном Тургеневу этапе, когда быть болтуном-идеалистом считалось дико продвинутым.

При этом, для того, чтобы выйти за пределы слов в режим прямого действия, Рудину пришлось в эпилоге уехать в Париж, чтобы там, подобно юному Гаврошу, бессмысленно погибнуть на баррикадах.

Прогресс заключается хотя бы в том, что Лаврецкий возвращается для того же самого прямого действия из Парижа в Россию.

Работать на благо общества, и тогда и сейчас развивающегося и мыслившего пугливыми шагами, отныне можно и на родине.

В сравнении с «Рудиным» это громадный скачок, кажущийся нам теперь, постфактум, микроскопическим, так как, во-первых, развитие страны с тех пор преодолело гигантские расстояния самых разных формаций, во-вторых, контекст времени и места практически утрачен.

Даже профессиональными комментаторами.

Отныне такие тексты, выпавшие из актуальной повестки, предъявляют нам свойство ребуса – прокладывая внутри словесной плоти собственные читательские ходы, мы должны разгадывать «загадки времени», слепо ворочающиеся в толще словесной массы, чтобы словить хотя бы отдалённые эффекты, закладываемые авторами.

Это, впрочем, необязательно: нашему времени доступны и иные способы извлечения удовольствий из старинных книг.

Collapse )
Хельсинки

Нарисованный зверь: фильм "Сезон чудес" (1985) на плазме поезда воспоминаний..

Я всё-таки просмотрел на Ютьюбе целиком все одиннадцать видео-часов трансляции проезда поезда от Москвы до Адлера, проезжающего, например, Воронеж и Краснодар с Туапсе.

Пока поезд шёл (чаще всего, я пускал съёмку фоном), количество просмотров его движения перевалило миллион, кто-то, значит, ехал вместе со мной.

Съёмка поразительная, конечно, в том смысле, что реально поражает (порой вводит в медитативный ступор), переносит, какими-то частями сознание внутрь поезда, который движется в особенном, отдельном пространстве.

С одной стороны, это Россия, с другой, имманентная имманентность, словно бы постоянно углубляющаяся вглубь себя, своего собственного сознания.

С третьей стороны, это и не Россия и не бессознательное, но какая-то параллельная стране и природе структура, действенный и действующий шрам, растянувшийся на всю длину, классическая вненаходимость, весьма напоминающая мне, человеку культуры, типичный культпоход.

Спектакль с погружением, иммерсивную постановку, перформенс, инсталляцию.
Многоканальное видео.

Collapse )
Хельсинки

Фильм Сергея Герасимова "Лев Толстой" (1984) как пунктум конца эпохи

Толстой странно (или не странно) совпадает с любой эпохой, поворачиваясь к ней (к ним) разными своими гранями и, из-за многогранности своей, выражая её, как влитой: вдруг вспомнил, как школьниками нас водили на фильм Сергея Герасимова «Лев Толстой» (за границей он шёл как «Последняя остановка») в районный кинотеатр «Победа».

Герасимов закончил последний в 1984-м, а в 1985-м умер, накануне Перестройки и я помню какая это была логичная и своевременная смерть, «венчавшая эпоху», её логическое округление, так как советская культура, как и вся советская общественная жизнь, держалась на таких вот, как Герасимов, извечных, вековечных небожителях, возникших до нашего рождения и, в том числе и оттого, казавшихся незыблемыми.

Проводили его по статусу и ранжиру, наверняка ведь назначили мемориальную доску и успели открыть музей (я ещё помню на челябинской Кировке, ещё до того, как она стала «Арбатом», кинотеатр «Октябрь», которому присвоили имя Сергея Аполлинариевича и в котором планировался музей кино его имени, но теперь на этом месте стоит некрасивая голубая многоэтажка): оставшись внутри «своего времени», Герасимов не лишился ни своей правоты, ни своего превосходства.

Потускнел, но не сдулся, даже наоборот, налился дополнительными значениями: иногда, попадая в тень, накапливаешь потенциал быстрее и мощнее, нежели под софитами.

Не знаю, как объяснить точнее, но Герасимов не просто входил в советский канон, а был его формообразователем, из-за чего, собственно, нас и погнали всей школой в кино (тогда был такой формат «всесоюзной премьеры» очередного важного фильма и последним таким государственным мероприятием в жанре кино я помню «Европейскую историю» с Вяч. Тихоновым в роли лживого западного политика) на эту, как тогда казалось, монотонную муть, начинавшуюся виолончельными запилами, мутным цветоколором, сублимирующим, как я теперь понимаю, эстетику заранее выцветших дагерротипов, а также всей этой статичной говорильней за столом и в поезде – так как фильм состоит из двух частей, содержание которых понятно из их безупречных названий, «Бессонница» и «Уход».

Сегодня я увидел, что это великое, старое кино, уровня Висконти.

И в смысле целого каскада остранений и рам, и в смысле «открытой книги» романного формата, разделённой на главы.
И из-за самостоятельности пластических (вещных, материальных и атмосферных) решений, базирующихся на архивных фотоматериалах, и из-за тщательности воссоздания, изучения и разыгрывания, забирающихся под кожу, потому что неслучайно я вспоминаю эту картину раз в пару лет, например, как прообраз моей любви к виолончельной музыке (композитор Павел Чекалов).

В этом фильме нет пошлости (резанула лишь одна реплика в исполнении Александра Еременко-Гольденвейзера на мизансцене толстовских похорон, но она, скорее, имеет отношение к историческим свидетельствам, а не эстетике фильмы), зато есть, во-первых, дух эпохи социалистического заката, во-вторых, крайне правильные поиски единственно возможной «осязательной ценности»: «Лев Толстой» снят как псевдодокументальное кино, как если бы архивные плёнки ожили и воплотились во что-то иное.

Например, в барочную фреску из жизни святого Льва.

Два часа говорильни с внешними событиями, которые ситуативно оказываются для этого кино, что ли, менее важными (поначалу лента и показалась мне пьесой, слегка и поверхностно проиллюстрированной «изобразительным рядом», тем более, что и Герасимов, сам сыгравший классика, и его жена Макарова, сыгравшая жену Толстого, особенно на своих персонажей не похожи: сегодня в студии передачи «Точь-в-точь» грим сотворили бы чудесней), нежели обстоятельства, на самом деле, поворотные и судьбоносные.

Герасимов, с нуля создавший сценарий, его интонации и «вещный мир», придумал итожащие жесты, на символическом уровне обобщающие многочисленные подробности, а также создал фабульные иероглифы из толп людей, состоявших при ЛНТ, согнав их в компактные, стриндберговские практически, мизансцены.

В каскад локальных спектаклей, объединённых единым героем и, что важно, совершенно не расползающихся в разные стороны, как мне казалось из школьной поры, запомнившей какое-то, чуть ли не механическое сцепление нескольких разных фильмов в один.

Collapse )
Лимонов

Татьяна Буглак «Параллельщики». Лонг-лист премии "Новые горизонты"

Совершенно случайно Ната телепортируется в параллельный мир, очень похожий на её собственный, однако, всё же иной, на первый взгляд, более комфортный.

Поначалу кажется, что Ната телепортировалась в идеализированный СССР, который не закончился с Перестройкой, но продолжает развиваться по своей собственной траектории.

Такая идея была бы весьма продуктивной, но и ставила перед автором вовсе неподъёмные задачи, поскольку замысел Булгак совершенно иной: у себя дома Ната была одинокой и невыразительной девицей, об исчезновении которой способны волноваться только её родители, тогда как попав в параллельный СССР, она оказалась среди ученых, участвовала в стрелялках и вообще спасала мир.

Проявившись среди новых, светлых людей, которыми движет не корысть, но общее дело улучшения жизни всего человечества, Ната оказывается полностью лишённой прошлого.
И хотя обладает исключительной памятью, приводящей к возникновению в параллельной реальности целых посёлков из её личного детства, она ничего не говорит о своей работе, близких, женихах и любовниках – то ли их не было, то ли эта часть памяти у параллельщицы не работает.

Единственный раз, когда в Нате начинает шевелиться её прожитая жизнь, выглядит так:

«Но всё же хотелось домой, особенно из-за загоняемого вглубь, но постоянного и всё больше росшего страха за родных. Пропасть навсегда... Я даже не представляла, что сейчас с родителями, ведь шёл пятый месяц моего исчезновения. Это в книжках хорошо: попал в сказочное королевство, и обо всём забыл, особенно о родителях, только что иногда куцыми знаниями физики с химией пользуешься. Авторы — то ли полнейшие эгоисты, то ли все поголовно детдомовцы. Ну вот, а подумала-то сначала лишь о том, как хорошо, что можно мыться в душе…»

Во всём остальном, что не касается личной жизни Наты, «Параллельщики» избыточно подробны – почти как Ленинград 1977-го года у Михаила Королюка.

Collapse )
Паслен

Мои августовские твиты из Чердачинска

  • Чт, 22:55: В Чердачинске похолодало до +12 и ночь мгновенно растянулась до каких-то позднеосенних величин: вот и август, самое любимое времечко кода.
  • Пт, 14:57: Рубрика ежемесячных наблюдений за тем, что в окне, вышла за сотню выпусков, так что можно уже всякие закономерности выводить. Одна из них - у июля самые красивые облака летом. Хотя бы от того, что август начался дождями и небо затянуто монотонной ряской. А вот в июле над посёлком было где разгуляться.
  • Пт, 23:02: Перечитываю "Господа Головлёвы" и не перестаю удивляться нашей расточительности: ведь с таким выдающимся Салтыковым-Щедриным нам никакой Кафка не нужен.
  • Вс, 22:59: Разница в том, что зиму мы переживаем вместе и как-то слаженно: общими усилиями ждём весны, когда снег сойдёт, трава пробьётся, станет теплее... А вот лето у каждого своё, потому что оно про свободу и индивидуальность, про кто во что горазд. Конечно, и зимой многие умудряются жить вне расписания, но не так массово и, что ли, радикально, как если уже тепло и можно делать всё, что угодно душе и телу. Вчера на самом пике июльской духоты, видел красивую девушку, укутанную в полосатый шарф. Шёл на почту за письмами Пруста, а она вынырнула из переулка, зябко кутаясь в невидимые меха - на её календаре, скорее всего, осень потому что летом возможно вообще всё, кроме Деда Мороза. В отличие от той же зимы, катящей к весне как по рельсам.
  • Вс, 15:51: После жаркого дня, когда вечерняя температура резко падает, тепло выходит из черепной коробки так долго и плавно, что хочется написать "покидает" её, а тело всё ещё продолжает "бежать" по инерции внутри непрекращающегося зноя, даже если уже давно лёг у ночника и читаешь нечто прохладное, а вся горячка осталась за открытым окном. Нынешнее лето совсем уже скромное, неказистое: и каждый день лета как последний день лета, точно потом начнутся дни без счёта и имени: какие-то анонимные, полустёртые, безграничные, изнутри выбеленные дни...
  • Пн, 16:07: ""Когда бы люди хотели вместо того, чтобы спасти мир, спасать себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человека..."
    А. Герцен "С того берега", 1855
  • Чт, 19:56: "Европа больна, - это правда, но не бойтесь, чтоб она умерла: её болезнь от избытка здоровья, от избытка жизненных сил; это болезнь временная, это кризис внутренней, подземной борьбы старого с новым; это - усилие отрешиться от общественных оснований средних веков и заменить их основаниями, на разуме и натуре человека основанными..." В. Белинский, 1844
  • Пт, 14:45: Яблоко упало ночью на подоконник. Мгновенный шум, будто лезет кто, осень уже, что ли? Если в июле всё цветет буреломом, к началу августа устаканивается равновесие зрелости - каждая травинка и каждый цветок (куст, дерево, ветка), из тех что выжили после жары и бурь, отдельно. Каждое видно и посчитать можно. Было бы желание. Но желания нет - когда лето не соответствует своему темпераменту (не жарко, не холодно и дожди идут по краешку, словно бы стараясь не задеть огороды) подступает безвременье - пустая ниша, обнажающая рельеф дня.
  • Вт, 13:59: Лена увезла детей на неделю к озеру в дом отдыха. Дом опустел, ходим неприкаянные - как те самые кошки, у которых котят разобрали и они никак к этому привыкнуть не могут.
  • Вт, 21:25: Раскладываю по углам яблочную падалицу, из-за чего комнаты, настаивая ароматы, словно бы начинают плыть... https://t.co/jtozEkCY8O


  • Collapse )
Лимонов

"Ностальгия" (1983) Андрея Тарковского

В одной из первых сцен русский писатель Андрей Горчаков (Олег Янковский), путешествующий по Италии в поисках следов русского композитора XVIII века, объясняет своей переводчице Эуджении (Домициана Джордано), пытающейся читать русские стихи в хорошем, но переводе, что поэзия переводу не подлежит.
Более того, вообще невозможен перевод одного вида искусства в другой, хотя, кажется, именно этим Тарковский занимается во всех своих фильмах.

Их намеренно замедленный хронотоп с зависаниями и долгим вглядыванием камеры в интерьеры, картины и натюрморты, продолжительные проходы вдоль пейзажей или, например, фронтальные мизансцены, в которых ничего не происходит, кроме дождя, во-первых, провоцируют автоматические сравнения с живописью (Тарковский – явный предтеча видео-арта и плавных смен планов у Билла Виолы или цифровых портретов Роберта Уилсона), а, во-вторых, должны действовать также, как беллетристка, где символы, возникающие из текстовых масс, порождают у читателя собственные мысли и ассоциации, когда сознание то подвисает над уровнем букв, а то пьяффе скачет вперёд, опережая развороты авторской мысли.

Персонаж Янковского, мучимый в Италии тоской по родине («хуже горькой редьки мне надоели все эти ваши красоты…»), безуспешно пытается перейти из эстетической стадии сознания, как завещал великий датский мыслитель, к высшей из всех возможных, религиозной.

Впервые встречая возле бассейна с серными водами Баньо-Виньони, странного человека Доменико, которого все местные считают безумным (Эрланд Юзефсон играет здесь Иннокентия Смоктуновского, безуспешно пытающегося выйти из образа князя Мышкина), Горчаков говорит Эуджении, что, мол, какой же он сумасшедший, если у него есть вера?


Collapse )
Лимонов

Репортаж с Доваторского рынка, где мы с Даней искали шпионов, а нашли своё прошлое и своё будущее

Мы с Даней должны были навестить одного шпиона, вот и ехали к нему на маршрутке (поэтому без Мики в коляске). Даня любит маршрутки – в них так прекрасно пахнет бензином!

Но на этот раз мы не обращали никакого внимания ни на запахи, ни на попутчиков, ни на дивные виды на АМЗ из окна.

Очень уж дело, связанное с ножами, казалось нам крайне опасным – они ведь, ножи эти, взбалмошные и совершенно непредсказуемые штуки.
Никогда не знаешь, как они в следующий момент повести себя могут, мгновенно превращаясь из вегетарианской овощерезки в смертельного врага. Оборотни с холодными, стальными лезвиями.

Ножами, а так же ключами, крючками и прочими железками на Доваторском рынке занимается вьетнамец Хо – маленький, сморщенный гриб, плохо говорящий по-русски.
Он сидит в своей кособокой, захламлённой будочке, похожей на норку, на задах охотного ряда, сбоку и совершенно на себе не настаивает – у него своя какая-то таинственная жизнь: там, на периферии торговых палаток, ходят оборванные и задумчивые пьяницы, летают голуби, цветут лужи, создавая ощущение законченной вневременной инфернальщины, окончательно оторванной от текущего момента.

Даня точно знает, что вьетнамец Хо – шпион, так как он – выходец из иной страны, нарочно спрятавшийся !в толще народной! на периферии ярмарки, чтобы выглядывать да высматривать разницу между двумя странами – нашей и не нашей.

Так как Хо – чужестранец, он обладает знанием, недоступным местным жителям и, через понимание разницы между Вьетнамом и Россией, способен на удивительные открытия и чудеса.
То, что Хо, с морщинистым лицом и с ещё более морщинистыми руками, никогда не был во Вьетнаме, а родился, скорее всего где-нибудь в Узбекистане, Даня пока не догадывается.

Collapse )
Лимонов

Привет из Ферарры от Антониони

Наиболее запоминающийся образ Феррары, который, оказывается, жил во мне всё это время, ещё до поездки в город, а в нём был узнан и выпущен на волю, возникает в «За облаками», последнем фильме Антониони, состоящем из трёх автономных новелл.

Действие самой первой из них происходит в разных концах города – где-то на окраине, затем в центре и напротив палаццо деи Диаманти, в другом каком-то дворце, где занимает комнату красивая, но одинокая учительница Кармен, которую кудрявый парень Сильвано (кажется, он ветеринар) желает долгие-долгие годы.
«В фильме, который я задумал, мне хотелось рассказать историю одной странной феррарской пары. Странной для тех, кто не родился в Ферраре. Только феррарец может понять, что такое связь, длящаяся одиннадцать лет, хотя в действительности её вообще и не было…»
Так начинается глава «Хроника одной несостоявшейся любви» в книге Антониони «Тот кегельбан над Тибром» (весьма популярной у советских интеллектуалов, в том числе и из-за описания путешествия режиссёра в Самарканд), где он излагает идею, положенную в основу будущего сценария о «тихом безумии этого города», в котором ничего не происходит. Разве что кроме мимолётных встреч возле арочного пролёта (городок-то совсем небольшой).
«После того случая они если и встречались, то лишь случайно, на улице. Но для всех она по-прежнему осталась его девушкой, а он – её любовником. У обоих были другие знакомства, другие любовные связи, но ни он, ни она не обзавелись семьёй. Над всем – или в основе всего – была эта абстрактная взаимная верность. Длившаяся, по-видимому, всю жизнь».
«Тот кегельбан над Тибром», выпущенный в 1983-м, как раз и состоял из коротких заготовок для фильмов, которые никогда не будут сняты (ни один художник, в здравом уме и в твёрдой памяти, не станет раскрывать планов, которые для него всё ещё актуальны), преобразуя дебютную идею в кино Антониони слегка меняет сюжет, но суть фабулы остаётся прежней: редкие встречи мужчины и женщины на нейтральной территории ни к чему не приводят. Каждый раз им не хватает решимости. И, разумеется, эта глава книги начинается с описания тумана, заменяющего людям кровь и подменяющего чувства. Из-за него Феррара даже днём кажется краем света.
«В конце сентября вечер на равнине наступает быстро. День кончается внезапно, когда зажигают фонари. Только что закат заливал своим волшебным светом стены из обожжённого кирпича и город жил какой-то метафизической жизнью…»
Collapse )