Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Лимонов

Мои твиты

  • Вт, 12:25: Решил устроить себе роздых: читаю без карандаша
  • Вт, 16:02: Внезапно с большим воодушевлением читаю роман «Атлантида» (1912) Герхарда Гауптмана, хотя совершенно ничто не предвещало удовольствия.
  • Вт, 18:51: Только сейчас, под самый вечер, понял, что всю жизнь гладиолусы напоминают мне ангельские крылья.
Лимонов

Критика погоды год спустя. Прививка. Политика Маски. История ковра. Ковид у Клима Самгина

Привился в один день с Путиным, так уж совпало.

Правда, без его помпы и ажитации, помогающей отвлечься, вправить исключительное событие в колею ритуала (обычная поликлиника с очередями в гардероб и в процедурную, сермяга дня, серого ниже среднего), бытовухи, рассеивающей страх.

Укол был беглый и безболезненный, словно бы и не ввели ничего.

Место «укуса», правда, вечером слегка отекло и немного тревожило, но не так, чтобы обращать на плечо полноценное внимание, способное изменить траекторию суток.

Так вот и понял откуда берутся многочисленные констатации в ФБ о прививке, когда сделал уже и отпустило. Когда страхи тела (а вдруг именно на мне вакцина даст сбой, вдруг не получится, вдруг осложнения – раз уж чудеса – это то, что происходит с другими) вышли из, но ещё болтаются на ниточке, на сопельке, подобно воздушным шарикам, пока окончательно не сдуются от количества пережитого времени.

Время лечит буквально: после первых суток страхов почти не остаётся и можно расслабиться.
Точнее, расправиться.

И, заодно, поделиться с другими опытом пережитого, казалось бы, на пустом месте – жил, привился, дальше живу и ничего не случилось.

Славабогу, что не случилось – отсутствие события – это тоже событие и, возможно, самое желанное из возможных: споткнуться на ровном месте и есть главный страх, так как болезнь невидима и принимаема здоровым человеком на веру.

А это уже труд и некоторый интеллектуальный навык, не каждому доступный.

Общаясь о прививке, многократно сталкивался и продолжаю сталкиваться с самой что ни на есть прямой логикой, связывающей причины и следствия в видимые и внятные глазу цепочки.

Непрямые (абстрактные) материи напоминают собачьи способности улавливать ультразвук, хотя «забота о себе» (провожая меня в поликлинику, построенную возле православного храма, мама так и сказала: «бережённого бог бережёт») – особенность именно человеческого ума, развитого поболее остальных. И в разы.

Я сделал это и жизнь моя теперь не изменится.

Собственно, прививка для того и делалась, чтобы ничего не менялось.

Незримая, но отнюдь не умозрительная польза, отражающая уровень осознанности, которая в пандемийных реалиях оказывается маркером цивилизованности.


Collapse )
Лимонов

"Смешивать, но не взбалтывать". Моя рецензия на роман "Риф" Алексея Поляринова. "УГ", 02. 03. 2021

Роман «Риф» Алексея Поляринова, изданный «Эксмо» в серии «Inspiria», показывает обычную жизнь в непривычном свете

Этот роман отлично придуман и хорошо исполнен – небывальщина его четко вписана в актуальную повседневность и весьма узнаваема.

Несмотря на то, что Поляринов создает явно вымышленную конструкцию, рассчитанную и сыгранную им как по нотам, умный и наблюдательный авторский взгляд ваяет мизансцены и даже целые сюжетные линии из сцепления правдоподобных деталей.
Я было волновался за финал, ибо в таких вот «шахматных» композициях частности, как правило, больше целого и им трудно сойтись в финальном пасьянсе, но кода у Поляринова такая же, как и все здесь остальное: мастеровитая, спокойная, впечатляющая.

Впрочем, самым эффектными мне показалась первая сотня страниц, пока не очень ясно куда автор ведет.

Дело в том, что в «Рифе» три главные героини из разных частей света и поначалу истории их рассказываются по кругу.

Позже, когда обстоятельства Тани, Ли и Киры начинают сближаться, перетекая друг в друга, и даже перекрещиваться, четкий порядок кругов, по которому движется повествование, начинает ломаться.

Дело не в нарушении симметрии, а в состоянии неопределенности, подталкивающей читателя к повышенному вниманию.

Так уж устроена «воспринительная машинка» нашего чтения, требующая обязательно определить текст на ту или иную жанровую полку.
Пока этого не произошло, восприятие мечется, подыскивая текущему чтению самые разные жанровые оболочки.

Поначалу «Риф» может показаться отмороженным триллером.
Или же фэнтази, наподобие «Последнего времени» Шамиля Идиатуллина.
Ну, или же резким социально-реалистическим высказыванием, проистекающим сразу на паре параллельных вселенных, как это любят переводные беллетристы, у которых Поляринов многому научился.

Вот и филологический роман «Грифоны охраняют лиру» Александра Соболева, вышедший в самом конце года (у «Рифа» есть с ним сюжетные пересечения), устроен таким ловким образом, что его неопределенность тревожит и лишает нас комфорта до последней страницы.

Но книга Соболева принадлежит к тому виду беллетристики, которые Умберто Эко относит к «открытым структурам», тогда как Поляринов работает отчетливо «закрытую» структуру, где все ружья должны обязательно выстрелить.

Collapse )
Лимонов

Перечитывая "Клима Самгина" (5): часть третья

Массовые сцены середины книги, скрепляющие собой ткань текста, распадающегося на атомы самостоятельных метафор, сняты хоть и с разных камер (в бою у памятника Скобелеву часть панорамы дается с крыши, откуда московские гавроши кидают в полицейских и в казаков кирпичи и куски кровли), но как бы одним куском: в единой тональности.

Подтвержденные газетами, воспоминаниями и учебниками истории (уточнить в биографической хронике где Горький был во время всех этих судьбоносных событий и что мог наблюдать лично), знаковые и значимые сцены первой революции оказываются пространством вскрытием метода.

Во-первых, они самые протяженные, намеренно выбивающиеся их привычного хронометража, намеренно раздутые подробностями и чередованием крупных и панорамных планов. Которые, во-вторых, совмещают не только близорукость с дальнозоркостью, но и вкрапления отдельных топонимов с общим колоритом абстрактной городской (московской) местности «где-то в центре».

*

По отдельным обмолвкам да кривоватым намекам сложно сообразить где же, все-таки, находится дом с сараем, в котором Клим жил с женой на первом этаже.
Или недалеко от Каретного ряда, то ли возле Тверского бульвара?
Ну, или же в непосредственной близости от Лубянки и Кузнецкого моста, как мне иногда представлялось?

Да просто улица эта до сих пор местами осталась малоэтажной, в устье своем и вовсе контурно превращаясь, если смотреть прищурившись и, что ли, боковым зрением, в аутентичное поле модерна.

Горький намеренно переключает свойства видеокамеры массовых сцен, заставляя ее скакать не только по деталям, но и по режимам съемки.

Например, мы знаем, что столкновение рабочих и казаков на лошадях происходит возле Тверского бульвара, но понять «из какого-то переулка выехали шестеро конных городовых» все равно нельзя.

Это же можно сказать и про Питер и про другие города, включая безусловно сочиненный Русьгород.

Неопределенность эта всегда сочетается с тщательной прорисовкой отдельно поданных фрагментов реальности (не только улицы, но и эмоций, мыслей, переживаний, деталей одежды, мимики и жестов), словно бы выползающих из фона и затмевающих его.

Обычно так пишут по памяти – без реальной натуры перед глазами.
Точнее, сочиняют по запомненному и заново воспроизведенному в голове.
Если, конечно, не рассматривают фотографии.

Внутренним зрением удерживают неполную, полую картину с опорными сигналами, только на них опираясь, только их и передавая.

«Жизнь Клима Самгина» состоит из сеансов медитации и визионерства, схожих с сочинением музыки.
Точнее, с воплощением и материализации сновидений грезы выгорающего человека.

Collapse )
Хельсинки

Перечитывая "Клима Самгина", том первый (1)

Обозначая многотомный роман «повестью», Горький имеет ввиду ее хроникальность, то есть целенаправленную, одностороннюю устремленность в будущее.
Повесть как узкоколейка, сфокусированная на крупных планах, как план-конспект, способный на потенциальное расширение, дописывание и уточнение.
Ну, а пока Горький накидывает как бы предварительный вариант, еще только способный трансформироваться в полноценный роман с кружком расходящихся тропок.

***

Читая «Клима Самгина» ни на секунду не забываешь, что читаешь книгу именно Максима Горького, ибо образ автора довлеет над написанным.
Это как с актерами, которые в разных ролях недоперевоплощаются в персонажей, но несут самих себя: де, это я, играющий Гамлета или же Офелию.

Однако, текст «Клима Самгина» необычен для нашего восприятия Горького, пафосного революционера и советского функционера, из-за чего, во-первых, впечатление от чтения идет на пользу книге, будто бы прыгающей выше самой себя (соцреализм Горького – это высокий модернизм, собирающий сливки модерна и как бы итожащий, обобщающий его достижения); во-вторых, не дает чтению стать наивным и окончательно соединиться с чтением, все время примешивая к процессу социокультурное остранение: де, да, это я читаю Горького, но не как Горького, а как послесловие «Серебряного века», поскольку «история пустой души» мало чего объясняет в советском настоящем, в котором писатель не оставляет этот избыточный и многодельный труд.
«Всегда очень важно быть немного недооцененным…» (Олег Кулик)

Collapse )
Хельсинки

"Мы не вернёмся сюда..." Рецензия Татьяны Риздвенко на мою "Красную точку" в "Знамени", №1, 21

«Красная точка» Бавильского, как оптический прицел, безошибочно распознает своих читателей.

Каких таких своих?

Вообще-то новый роман будет интересен широкому кругу читателей старше восемнадцати...

Да, но. Новая книга Дмитрия Бавильского рассказывает о поколении, родившемся в годы застоя, чья юность пришлась на перестройку и девяностые. Для них роман — книга узнаваний и перемен. «Красная точка» подключается к памяти читателя (если подойдет разъем) и запускает механизм воспоминаний, пульсацию которых ощущаешь физически, всеми органами чувств, от зрения (о нем — уже в названии) до обоняния. «Вася уже любил свой подъезд, знал, как он пахнет. Вася испытывал странное волнение, попадая в другие подъезды чужих домов».Айстопперами работают названия главок, на которые откликаешься почти рефлекторно, они немедленно запускают в голове музыку и парад ассоциаций: СВИДЕТЕЛИ И СУДЬИ. ПЛИМ ПЛИМ ПЛИМ ПЛИМ МЫ НЕ ВЕРНЕМСЯ ТУДА.

События книги разворачиваются в уральском городе Чердачинске. Чердачин­ское бытие выписано с такой детализацией, что можно позавидовать состоянию авторской памяти, но это, конечно, совершенно не мемуар и не роман-каталог. Уродливый (зачеркнуто) своеобразный быт — подкладка, канва советского мифа, уравнивающая всех «простых людей», независимо от географии. Тот быт в целом был вполне пригоден для жизни, но мог оказаться смертельно опасным. Сюжет как из сказки, но реальность — свариться заживо в ванне, налив туда кипятка (из крана с горячей водой) и плюхнувшись, как сделала по пьяни алкоголичка Люба...

Collapse )
Лимонов

Моя рецензия на «Гёте: жизнь как произведение искусства» Рюдигер Сафрански, "Знание/Сила", 12, 2020

Если поверить определению Сафрански, что в книге этой он занимается изучением жизни «последнего универсального гения», важно понять в чем же заключается гений Гёте?
Не только же в том, что было пережито и написано, сделано и перечувствовано тогда – ведь что нам, ныне живущим, Гекуба двухсотвековой давности?

Умный автор уже в первых строках предисловия мотивирует читателя своего монументального тома, на который же нужно еще решиться (если читать его не пристально и системно, могут уйти месяцы непосильного труда), так: «Эта книга – попытка понять себя через описание жизни и творчества гения и изучение на его примере возможностей и границ искусства жизни…» (16)

Потому что подзаголовок этой биографии – «жизнь как произведение искусства» должен настраивать на концептуальное обобщение гениальной жизни, изученной вдоль и поперек, тем более, что начало этому процессу положил сам Иоганн Вольфганг своими воспоминаниями и дневниками, переписками, изданными еще при жизни, а также объемными архивами.

В случае с такими глыбами из разряда «отцов человечества», породивших библиотеки второисточников, важна не еще одна книга, написанная на основе других книг (что чаще всего и случается), но оригинальное повествование, ценное само по себе, вне фигуры изучаемого объекта.

Collapse )
Паслен

Мои твиты конца октября и начала плотных темнот. Первый минус, первый снег

  • Вс, 21:10: Летом кажется, что нет темнее теплой мглы, но в октябре мгла ведь намного безнадёжнее, а ещё весь ноябрь впереди! Оказывается, что одно дело - теплая мгла и совсем-совсем другое - холодная, и, оттого, вдвойне непроницаемая. Вот как противопожарный занавес упал.
  • Пн, 17:26: Почему же день ото дня крепнет ощущение, что сны вызывают меня на диалог, от которого может что-то зависеть?
  • Вт, 22:35: Порционно читаю «Новь» Тургенева (она раза в два длиннее любых его книг) как на поезде еду: роман замирает в своём развитии, стоит отложить том и, словно бы, остановить вагон на станции. А потом вновь внедриться в тест, разогнавшись ровно до следующей остановки.
  • Ср, 00:57: О, начались дожди. Прежде всего, в коленях.
  • Ср, 01:33: Оказывается, колонка (колумнистика) это то, что в XIX веке назвалось фельетоном («особа автора, с его индивидуальным воззрением на людей и свет», 200 в «Русском реализме 19 века»).
  • Ср, 22:42: Говорят, за окном снег идёт. Но я за шторы не выглядывал, не интересовался: да и насмотрюсь ещё.
  • Чт, 17:57: Ольга Девш решила опубликовать мой текст 1997 года о поэтах-метареалистах и разных способах их поэтического присутствия в полнейшей тишине. Идея этой статьи пришла в разговоре с Ольгой Седаковой, однажды воскликнувшей: "Как же по разному они молчат!" https://t.co/8r8mX7FOVI
  • Чт, 18:12: Поучаствовал в разговоре о Бунине: «Для того, чтоб классик из портрета превратился в живого человека, достаточно прикинуть его житейские обстоятельства на себя — когда тебя, читатель, в зрелом возрасте срывают с места, лишают всего и отправляют восвояси." https://t.co/zXdw90ZnNf
  • Чт, 22:06: Снег всегда выпадает внезапно
  • Пт, 00:04: Упав на поселковые крыши, снег забелил чайную ночь и раздвинул осеннюю мглу, которая ещё вчера смыкалась, казалось, навечно. Первый покров, разумеется, стает, но прежний уровень мглы не вернётся уже до тёплого времени года.


Collapse )
Лимонов

Двухтомник мемуаров Александра Гладкова "Мейерхольд" с включением "Встреч с Пастернаком", 1990

Обожаю находить в интернет-книжных дешевые шедевры. Накопишь таких раритетов на бесплатную доставку и выписываешь для долгих осенних вечеров, так как на карантине вечера удлиняются прямо пропорционально количеству выявленных случаев заражения…

…а ведь впереди ещё зима, целая, и пока невредимая, вот и следует запасаться, пока трамваи ходят.

За дневниками Александра Гладкова (главная известность которого заключается в пьесе «Давным-давно», посвящённой девице-гусару, тому самому мюзиклу, который Эльдар Рязанов превратил в «Гусарскую балладу» с участием поручика Ржевского) я слежу с тех пор, как «Новый мир» распечатывает их время от времени.

Гладков (однофамильство с одиозным Фёдором сыграло ему неловкую службу, поскольку для своего интереса поначалу нужно преодолеть внутренний барьер, связанный с неприятным фонетическими ассоциациями) умер в 1976-м, самые крутые его дневники относятся к 30-м, когда, в самый пик сталинского террора, он писал то, что думает, а потом его мать закапывала опасные странички в огороде.

«Новый мир» неоднократно (и даже "из номера в номер") печатал записи застойных лет, так же масса публикаций была в питерской «Неве» (а также в «Знамени» и в «Звезде»), из-за чего корпус опубликованных бумаг рассеян и не производит должного впечатления.

Тем более, что тетрадей из «Невы» в сети, кажется, нет, а искать подборки хорошего, но редкого теперь питерского журнала – отдельный и нелегкий труд, этим следует озадачиваться отдельно и целенаправленно, а как этим заняться, если и на более существенные вопросы времени не хватает?

Никак.

В этом, кстати, я и вижу основную проблему Александра Гладкова и авторов, ему подобных – коренных, принимаемых за пристяжных, коим обстоятельства и время не сформировали автономных ниш.

Ну, то есть, сначала, для полного успеха предприятия, должна прийти Сюзан Зонтаг и объяснить, что это круто и почему.

Рабы фонетики, мы все заворожённо глядим в Наполеоны на западные имена и беспечно пропускаем отечественных авторов, которые в разы круче и крупнее модных фигур автофикшн.

В Росси нет ни Зонтаг, ни людей, обладающих минимальным авторитетом, позволяющим делать и шерить подобные неочевидные открытия: критика наша, блогеры и обозреватели способны вышивать только по чужой канве и с другого голоса, лишь после того, как некто скинет им (или же продемонстрирует) намёк на понимание, проделав какую-то предварительную работу.

Сами и от своего имени мы подобную работу делать не умеем, даже если хотим, из-за чего застой в нашей культуре будет вечным: «Новый мир», как и «Нева», спокойно и безгласно давным-давно делают высококлассные публикации из архива Гладкова и они годами томятся без какого бы то ни было заинтересованного внимания.

Collapse )
Лимонов

"Дворянское гнездо", роман Ивана Тургенева (1856/1858) и фильм Андрона Михалкова-Кончаловского(1969)

Название «Дворянское гнездо» ассоциируется у нас с чем-то элегически и меланхолически тихим, обязательно даже упадническим – в духе картины Василия Поленова «Бабушкин сад» (импозантная, но ветхая старушка с внучкой идут от усадебного дома, такого же ветхого и импозантного, в сторону густого сада, отбившегося от рук), тогда как романная эпоха текста Тургенева была прямо противоположной, напитанной сытым и свежим послевкусием «золотого века» усадебной культуры.

Не декадентской, но предчувствующей общее накануне, взбирающейся в горку очередного исторического периода, а не катящейся с него в тартарары.

Что придаёт роману ценность исторического документа, обобщающего «умонастроения эпохи» в отвлечённой, казалось бы, нарративной композиции про вполне конкретные отношения.

После измены жены, Лаврецкий возвращается в поместье из города Парижу и начинает наводить порядок сначала в доме, затем в хозяйстве.

Его прогрессивный идеал выражается в облегчении жизни мужику и результативности бытовой деятельности – так как этот роман написан позже «Рудина» и уже при другом царе, открылись некоторые, м-м-м-м, перспективы.

«Рудин» ведь закончен в 1855-м, как раз в год смерти Николая I и смена самодержца вполне логично породила в обществе надежды выхода из тотального, агрессивного застоя, тогда как «Дворянское гнездо» строилось в 1856-1858 годах, когда сделалось возможным не только говорить, но и действовать.

Напомню, что прогрессивность Рудина заключалось в нахождении типа «лишнего человека» на современном Тургеневу этапе, когда быть болтуном-идеалистом считалось дико продвинутым.

При этом, для того, чтобы выйти за пределы слов в режим прямого действия, Рудину пришлось в эпилоге уехать в Париж, чтобы там, подобно юному Гаврошу, бессмысленно погибнуть на баррикадах.

Прогресс заключается хотя бы в том, что Лаврецкий возвращается для того же самого прямого действия из Парижа в Россию.

Работать на благо общества, и тогда и сейчас развивающегося и мыслившего пугливыми шагами, отныне можно и на родине.

В сравнении с «Рудиным» это громадный скачок, кажущийся нам теперь, постфактум, микроскопическим, так как, во-первых, развитие страны с тех пор преодолело гигантские расстояния самых разных формаций, во-вторых, контекст времени и места практически утрачен.

Даже профессиональными комментаторами.

Отныне такие тексты, выпавшие из актуальной повестки, предъявляют нам свойство ребуса – прокладывая внутри словесной плоти собственные читательские ходы, мы должны разгадывать «загадки времени», слепо ворочающиеся в толще словесной массы, чтобы словить хотя бы отдалённые эффекты, закладываемые авторами.

Это, впрочем, необязательно: нашему времени доступны и иные способы извлечения удовольствий из старинных книг.

Collapse )