Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Хельсинки

Рецензия на интеллектуальную биографию Вальтера Беньямина, полностью опубликованная в "Знание/Сила"

Для человека, обучавшегося в советской школе и социалистическом вузе, философия – штука максимально серьёзная, существующая в виде пухлых и пыльных томов без картинок, но обязательно с золотым обрезом.

На таком фоне фигура Беньямина кажется если не сомнительной, то крайне подозрительной – единственными законченными, выверенными и изданными при жизни авторскими книгами его являются две «докторские» (про романтическую критику и барочную драму); всё прочее существует в черновиках и вариантах, папках и намерениях.

В этом смысле, Беньямин похож на античного автора, дошедшего до нас в разрозненных следах и следах следов, погружённых в коллективное герменевтическое творчество.

Это, с одной стороны, требует к Беньямину априорного доверия – ведь если он сформулировал в тексте очередную свою «фигуру мысли» (ассоциативный сгусток непонятной, порой, этиологии) так, а не иначе, значит имел ввиду что-то конкретное, но оставшееся за кадром, а, с другой, делает творчество мыслителя максимально камерным и личным.

Ковыряясь в черновиках и незаконченных вариантах, в отсутствии целого, читатель Беньямина присваивает его тексты себе, автоматически переводя принципиальную незавершённость на язык собственного понимания – достраивая рукописи до завершения логической конструкции у себя в голове.

Вечная неприкаянность Беньямина, никогда не имевшего собственного дома, постоянной семьи, родины, институции, где мог бы преподавать или издаваться, и даже полноценных публикаций, не говоря уже об отдельных книгах, подаётся авторами его всеобъемлющей биографии, потянувшей на том, объёмом с джойсовского «Улисса», как очевидное проявление подлинности.

Если ничего не знать о нынешнем культе Беньямина или включить остранение, метания его выглядят не сильно симпатичными – как импульсы человека, ни в чём не твердого, ни на чём конкретно не зафиксированного и берущегося одновременно за десятки противоречивых тем, сочетая, как это любили сюрреалисты (их Беньямин ценил, с ними дружил и многое от них, кстати, перенял) в одной плоскости пальто и швейную машинку.

Collapse )
Лимонов

Размышления Отто Вейнингера о памяти как прообраз прустовской эпопеи

Поразительную параллель с Прустом отыскал я в пятой главе книги "Пол и характер" Отто Вейнингера.
В главе, посвящённой силе памяти, отличающей "простого" человека от "гениального", Вейнингер формулирует ощущения, которые звучат практически законченной программой "Поисков утраченного времени".

"...В качестве исходной точки выберем то определение, которое мы дали универсальной памяти гениального человека. Для него одинаково реально все: и то, что еще недавно имело место, и то, что давно уже успело исчезнуть. Из этого следует, что отдельное переживание не исчезает вместе с тем моментом, в течение котором оно длилось, что оно не связано с этим моментом времени, оно путем памяти как бы отрывается от него. Память превращает переживание в нечто временное. Память по самому понятию своему есть победа над временем. Человек в состоянии вспомнить прошлое только потому, что память освобождает его от разрушительного действия времени. Все явления природы суть функции времени, явления духа, наоборот, господствуют над временем. Здесь мы останавливаемся перед затруднением, но затруднением мнимым. Как может память являться отрицанием времени? Ведь не будь у нас памяти, мы не имели бы никакого представления о времени. Ведь только воспоминанием о прошедших событиях мы приходим к мысли о том, что существует некоторое течение времени. Как можно утверждать, что одна вещь является противоположностью и отрицанием другой, если обе эти вещи неразрывно связаны между собою. Затруднение это разрешается очень просто. Коль скоро новое существо, оно не должно быть непременно человеком, наделено памятью, оно уже не может быть втиснуто со своими переживаниями в поток времени. А если это так, то оно может сделать время предметом своего исследования, охватить его общим понятием, противопоставить себя ему. Если бы отдельное переживание было оставлено на произвол неудержимому течению времени, изменялось бы вместе со временем, как зависимая переменная со своей независимой, и никакая память не в состоянии была бы вырвать переживание из этот бурного потока, то тогда ясно, что понятие времени никогда не проникло ни в его сознание – сознание предполагает двойственность, не могло бы быть ни объектом, ни мыслью, ни представлением человека. Необходимо каким-нибудь образом преодолеть время для того, чтобы узнать о нем, необходимо стоять вне времени, чтобы его понять. Это применимо не только к отдельному промежутку времени, но к общему понятию о времени. Точно также человек, охваченный какой-нибудь сильной страстью, не в состоянии изучить и разобрать основные черты ее, необходимо прежде всего оторваться от ее главной основы – времени. Не будь ничего вневременного, не было бы и представления времени. Чтобы определить, что вневременное, вспомним только, что собственно память похищает, вырывает из когтей времени. Мы видели, что память сохраняет все, имеющее для индивидуума интерес или значение, короче говоря, все, что обладает для человека известною ценностью. Обыкновенно человек вспоминает о таких вещах, которые имели для него когда-либо известную, часто совершенно неосознанную, ценность: эти ценность наделяется их вневременностью. Человек забывает о том, что так или иначе не ценилось им. Ценность и есть это вневременное. И наоборот: ценность вещи тем более значительна, чем эта вещь менее подвержена влиянию времени. Она, по крайней мере, не должна являться функцией времени. В каждой вещи воплощается ценность постольку, поскольку она существует вне времени: только вневременные вещи положительно оцениваются. Это положение, конечно, еще не исчерпывает сущности ценности, больше того, оно даже не является общим и глубоким определением ее. Но оно представляет собою первый специальный закон всякой теории ценности..."


Collapse )
Лимонов

"Фрагменты речи влюблённого" Ролана Барта в переводе Виктора Лапицкого. "Ad marginem", 1999

Именно эта книга, а отнюдь не «Мифологии» (структуралистские колонки из газет и журналов) сделали Барта медиазвездой – за год, после выхода «Фрагментов речи влюблённого», было продано 70000 экземпляров этого странного, во всех смыслах, текста, сублимирующего словарь.

Правда, не с закрытой, но открытой структурой – в духе борхесовской «Энциклопедии китайского императора», вдохновившей Фуко на «Слова и вещи»: каталожные карточки, на которых Барт сочинял основные свои тексты и принцип автономности которых был положен в основу «Фрагментов речи влюблённого», позволили ему создать практически бесконечное произведение, которое, при желании, можно продолжить.

Так как единицы, на которые членится этот текст, не обладают жёстким принципом отбора, они произвольны – единственное, что позволяет себе Барт – расположить их в алфавитном порядке.

Явления страсти (фантазмические, лексические, бытовые, культурные) проходят Барту в голову по ходу развития пьесы: безответная любовь полна самодостаточных явлений, редко подпадающих под семиотические расклады.

Кажется, популярность «Фрагментов речи влюблённого» зиждется именно на этом: с одной стороны, есть «слово, которое знают все» («Улисс»), с другой – есть писатель, чья главная роль анализировать и порождать оригинальные суждения о явлениях, принадлежащих и понятных любому.

Подобной работой Барт занимался уже в «Мифологиях», раскладывая явления моды, рекламы, общественной жизни и поп-культуры до базовых значений и извлекая из повседневности подлинный смысл привычных нам предметов и явлений.

Во «Фрагментах речи влюблённого» он идёт далее, описывая культурные коды, лежащие в основе любовных фантазмов и делает это на пересечении нескольких методологических полей.

Разумеется, это психоанализ, затем структурализм, плавно переходящий в постструктурализм с его свободными и плавающими трактовками, так и не закреплёнными в пазах; с третьей стороны – это личный опыт автора, в том числе и как читателя, выписывающего из классических ("Пир" Платона, гётевский «Вертер», Ницше, Пруст) и современных (Жид, актуальная и японская поэзия, Соллерс) текстов психологические параллели, иллюстрирующие те или иные фантазмы.

Collapse )
Лимонов

"Крысиный король", роман Дмитрия Стахова, вышедший в издательстве "Арсис букс", 2019

Мой товарищ по партии несуетных писателей написал выдающийся роман «Крысиный король».

Действительно, ведь пластически выдающийся.

В то время, как другие следуют правилам упрощения, порционно выдавая диетическую кашку, Дмитрий Стахов намеренно усложняет себе задачу – дать метафорический итог ХХ века.

И выделяется, выдаётся из чреды новинок этого года (премьеру "Крысиного короля", кажется, планируют на ярмарку нон/фикшн) в том числе, максимально сложноустроенным взглядом на «ветер истории» (пойди, улови), влияющий на судьбы людей непонятным образом.

Стихийный гегельянец, сочинявший свою книгу 16 лет (2002 - 2018) Стахов пытается разобраться с этими историческими непонятностями с помощью особо устроенной «романной формы», не только более привычными средствами сквозного нарратива, впрочем, распадающегося на три сюжетные линии.

Стахов рассказывает истории трех представителей рода Каморовичей, заступив в начало ХХ века, где радикальный бомбист Андрей готовит теракты сначала против самодержавных врагов, а, затем, уже после революции, воюет с большевиками; в середине ХХ столетья Рашель, родственница Софьи, жены Андрея, живущая во Франции, скрывается от оккупантов и, наконец, их потомок Андрей Каморович представляет нынешние времена.

У каждого из них своя жизнь, собственные обстоятельства, изображаемые пошагово в узловые, что ли, моменты, завязанные на логику текущего исторического момента, но все они оказываются связанными с миром и друг другом сотнями тончайших, едва уловимых событий, точные рифмы которых Стахов отыгрывает с щекотливой лихостью.

Судьбы их впадают в океан Большой Истории, точно тоненькие ручейки, что перемешаться во всемирном, почти уже деперсонифицированном, потоке с миллиардами таких же безгласных теней, проживших жизни так, как случилось.

Collapse )
Лимонов

Анджей Валицкий "В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства"

Читать эту книгу легко и приятно – она увлекательно сделана.

Устроена подобно циклу лекций на каком-нибудь «Арзамасе», но воспринимается как «роман идей», интеллектуальное повествование, не лишённое художественности, в котором одно вытекает из другого, логически и закономерно, так что развитие и мутация, а также умирание идей оказывается вполне сюжетным.

Читая Валицкого, таким образом, совмещаешь приятное с полезным – просвещаешься и вспоминаешь, что тебе говорили в университете (но с весьма углублённым погружением в материал, какого ни один, доступный нам, устный преподаватель достичь не может), с другой стороны, получаешь вполне явное удовольствие от текста, в котором много этажей и слоёв.

Из-за чего, кстати, написать отклик на «В кругу консервативной утопии» достаточно сложно.

Всё не отразишь, на всё не откликнешься, приходится рыть внутри собственные «кротовьи норы».

Это, кстати, помогает эту книгу не только освоить в нужном для себя направлении, взяв от неё именно то, что в данный момент нужно, но и «присвоить», сроднившись с славянофилами Валицкого как с родными.

Дело в том, что идеи и идеологические конструкции, которые они изобретали и которыми пользовались намертво впечатались в матрицу русского сознания – в том числе и противоположно направленного, но так, видимо, устроены «пути культуры», что мы не задумываясь, пользуется чужими клише, не особенно отдавая себе отчёт в том, что они на самом деле значат.

А Валицкий, помимо прочего, показывает, что когда славянофилы спорят с западниками на самые, казалось бы, отвлечённые темы, «о личности» или об историософии, то имеют ввиду весьма конкретные материи.

Потому что всё здесь увязано в тугой узел и от решения любой, даже самой проходной мелочи, зависит архитектура здания в целом.

Постоянно спотыкаешься о то, что, вроде бы, знаешь или знал.

О то, что живёт внутри, в полупереваренном виде и никогда не выходит наружу в область осознанного.

Collapse )
Хельсинки

Фантастическая трилогия Михаила Королюка "Квинт Лициний". Лонг-лист премии "Новые горизонты"

Роман о нашем современнике Андрее Соколове, заброшенном в 1977-ой, (время его учёбы в ленинградской школе) для того, чтобы спасти СССР от распада, выдвинут на «Новые горизонты» в виде трилогии и это самый объёмный текст лонг-листа.

Конвертировав присланный файл в 14-ый кегль, я получил более тысячи страниц (если точнее, то 1062), из-за чего последнюю четверть, где-то после 800-ой страницы, читал с всё более нарастающим вниманием.

Из одного невероятного события (встреча в поезде на Шепетовку с инфернальной силой, пытающейся спасти мир от грозящей всем нам гибели, для чего и понадобилось путешествие во времени как раз и соответствует «правилу Стругацких», считавших, что для полноценного фантастического сюжета вполне достаточно всего одного допущения) Михаил Королюк наплодил диковинное количество сюжетных линий, соединить которые воедино не смог бы и самый опытный сценарист.

Чем отчётливее приближался финал, тем сильнее было ощущение, что победить нагороженный огород можно лишь так, как Александр Македонский разрубил Гордиев узел.

Сделав вид, что Андрей Соколов проснулся или же был вызван обратно в настоящее.

Однако, оказалось, что незадолго до конца текста в файле, начинается четвёртая книга «Квинта Лициния», пока что вместившая всего пару глав.

Видимо, над продолжением автор работает в настоящее время и, таким образом, на «Новые Горизонты» выдвинуто незаконченное произведение, которое, если действовать по уму, следовало бы отклонить.

Не только по формальным причинам, но и по уровню «писательского мастерства», выдающего в Михаиле Королюке крайне амбициозного дебютанта, романными техниками пока не владеющего. Ну, то есть, абсолютно.

Дальше пойдут спойлеры и констатации.

Прошу не воспринимать мой текст как критический – «Квинта Лициния» я не оцениваю, он не конвенционен во всех смыслах, поэтому я буду просто рассказывать о трилогии.

Не критикуя, а называя своими именами то, что автор сделал, а номинатор, выдвинувший эту трилогию на премию, поддержал в каком-то приступе самоуничижительного глумления над «Новыми Горизонтами» и своими коллегами, добросовестность которых вынуждала со всей этой литературной кадрилью знакомиться.


Collapse )