Category: искусство

Хельсинки

"Исповедь" Льва Толстого как пример радикальной перемены жанровой участи

Рассуждение о таких глобальных вопросах как смысл жизни (а «Исповедь» это и есть текст-рассуждение, что-то вроде трактата, построенного на простраивании причин и последствий) имеет важную закономерность зависимости конечного результата от объёма: чем такой текст больше тем он выглядит менее убедительным.

Тут или объём давай, раз уж ты господин-писатель (то есть, человек, мыслящий формами и объёмами заполнения и заполненности, имеющих статус чуть ли не обязательства перед сочиняемым текстом), или сухой остаток.

Одно дело сочинить о смысле жизни твит («смысл жизни в её проживании») и совсем другое – нагородить достаточно объёмный текст, сочинявшийся более десяти лет, видимо, из-за детальной проработки тезисов и нахождения новых аргументов, поворотов мыслительного винта.

Короткий твит порождает длительную суггестию, которую читатель «вынужден» разворачивать в цепочки собственной мыслительной активности, как бы понимая, что формула, свернутая в 120 знаков (или сколько их там теперь в микроблогах?), на самом деле, результат какого-то пути, пройденного в размышлении, но опущенного ниже уровня моря, чтобы не мешался под ногами.

Суггестия способствует переводу формулы на внутренний язык конкретного человека, что делает расшифровку текста особенно личной.

И, оттого, особенно проникновенной.

Чем дольше длится объяснение тем оно имеет больше количество слабых и уязвимых мест, провисаний и попросту провалов, так как логическая цепочка, кажущаяся безупречной автору, необязательно кажется точно такой же читателю.

Тем более, что рассуждение это выстраивается ретроспективно, то есть, зависит от изощрённости авторского ума.

Несмотря на то, что ум Льва Николаевича Толстого изощрён в высшей степени, да и, чего уж там, откровенно гениален, дистанция, прошедшая со времён написания и публикации «Исповеди», а также других его публицистических сочинений, вызванных ведь всегда вполне конкретными общественными причинами (оттого и публицистика, а не худлит), делает эти цепочки особенно уязвимыми.

Очень уж многое изменилось.

Например, роль искусства, которой Толстой посвятил целый том отдельных рассуждений, но так, видимо, устроена публицистика «последних томов», что она сливается в единый ком серо-буро-малиновых рассуждений о сложном и важном.

Худлит устроен иначе и всегда автономен, имеет чётко очерченные границы текстов и воспоминаний об их начинке, тогда как публицистика, ну, да, это тесто или цемент, соединяющий разрозненные элементы во что-то сомнительно целое.


Collapse )
Паслен

Мои августовские твиты из Чердачинска

  • Чт, 22:55: В Чердачинске похолодало до +12 и ночь мгновенно растянулась до каких-то позднеосенних величин: вот и август, самое любимое времечко кода.
  • Пт, 14:57: Рубрика ежемесячных наблюдений за тем, что в окне, вышла за сотню выпусков, так что можно уже всякие закономерности выводить. Одна из них - у июля самые красивые облака летом. Хотя бы от того, что август начался дождями и небо затянуто монотонной ряской. А вот в июле над посёлком было где разгуляться.
  • Пт, 23:02: Перечитываю "Господа Головлёвы" и не перестаю удивляться нашей расточительности: ведь с таким выдающимся Салтыковым-Щедриным нам никакой Кафка не нужен.
  • Вс, 22:59: Разница в том, что зиму мы переживаем вместе и как-то слаженно: общими усилиями ждём весны, когда снег сойдёт, трава пробьётся, станет теплее... А вот лето у каждого своё, потому что оно про свободу и индивидуальность, про кто во что горазд. Конечно, и зимой многие умудряются жить вне расписания, но не так массово и, что ли, радикально, как если уже тепло и можно делать всё, что угодно душе и телу. Вчера на самом пике июльской духоты, видел красивую девушку, укутанную в полосатый шарф. Шёл на почту за письмами Пруста, а она вынырнула из переулка, зябко кутаясь в невидимые меха - на её календаре, скорее всего, осень потому что летом возможно вообще всё, кроме Деда Мороза. В отличие от той же зимы, катящей к весне как по рельсам.
  • Вс, 15:51: После жаркого дня, когда вечерняя температура резко падает, тепло выходит из черепной коробки так долго и плавно, что хочется написать "покидает" её, а тело всё ещё продолжает "бежать" по инерции внутри непрекращающегося зноя, даже если уже давно лёг у ночника и читаешь нечто прохладное, а вся горячка осталась за открытым окном. Нынешнее лето совсем уже скромное, неказистое: и каждый день лета как последний день лета, точно потом начнутся дни без счёта и имени: какие-то анонимные, полустёртые, безграничные, изнутри выбеленные дни...
  • Пн, 16:07: ""Когда бы люди хотели вместо того, чтобы спасти мир, спасать себя, вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человека..."
    А. Герцен "С того берега", 1855
  • Чт, 19:56: "Европа больна, - это правда, но не бойтесь, чтоб она умерла: её болезнь от избытка здоровья, от избытка жизненных сил; это болезнь временная, это кризис внутренней, подземной борьбы старого с новым; это - усилие отрешиться от общественных оснований средних веков и заменить их основаниями, на разуме и натуре человека основанными..." В. Белинский, 1844
  • Пт, 14:45: Яблоко упало ночью на подоконник. Мгновенный шум, будто лезет кто, осень уже, что ли? Если в июле всё цветет буреломом, к началу августа устаканивается равновесие зрелости - каждая травинка и каждый цветок (куст, дерево, ветка), из тех что выжили после жары и бурь, отдельно. Каждое видно и посчитать можно. Было бы желание. Но желания нет - когда лето не соответствует своему темпераменту (не жарко, не холодно и дожди идут по краешку, словно бы стараясь не задеть огороды) подступает безвременье - пустая ниша, обнажающая рельеф дня.
  • Вт, 13:59: Лена увезла детей на неделю к озеру в дом отдыха. Дом опустел, ходим неприкаянные - как те самые кошки, у которых котят разобрали и они никак к этому привыкнуть не могут.
  • Вт, 21:25: Раскладываю по углам яблочную падалицу, из-за чего комнаты, настаивая ароматы, словно бы начинают плыть... https://t.co/jtozEkCY8O


  • Collapse )
Хельсинки

Роман М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа Головлёвы"

Ближе всего к Иудушке Головлёву стоит, конечно же, Плюшкин.
Хотя существенна разница взглядов: Плюшкин показан со стороны – Чичиков ненадолго заехал в поместье к Плюшкину, попал внутрь хором на некоторое время, тогда как жизнь Иудушки раскрывается Салтыковым изнутри и будто бы на микроскопическом уровне.

Правда, психоанализ ещё не сформулирован, поэтому техники проникновения «под кожу», свойственные модернизму, писателю ещё не доступны, но он и из того, что есть, использует максимум, прокладывая дорогу Достоевскому, идущему следом.

Чтобы потом оказаться в тени его идей, харизмы и бороды.

Салтыкову не повезло с внешностью на хрестоматийных портретах, ассоциирующихся у нас с безнадёгой уроков литературы, тусклым светом и спертыми запахами, полуслучайным выбором текстов для школьной программы.

Возможно, дело в непрописанности контекста, ну, или в неподготовленности школьников к восприятию микста карикатурных и сказовых интонаций этого русского смешения Диккенса с Кафкой, но в восприятии искусство Салтыкова кажется непреодолимо мутным препятствием, для восприятия которого нужно набраться храбрости и терпения.

Вот даже просто, чтобы взять в руки том и «приступить к чтению», которое требует, де, продираться сквозь сложноподчинённые, громоздкие конструкции с неявным выхлопом и зиянием в конце тоннеля.

Одышливым, непрозрачным, болезненно депрессивным, лишённым всякого общественного идеала или, хотя бы, намёка на оптимизм.

К Салтыкову сложно подобрать ключ, видимо, из-за того, что нынешний темп восприятия не совпадает с тогдашним, фельетонно-неторопливым, нужно же ещё совпасть для чего-то с медленным и неочевидным разворачиванием авторской мысли через избыточные нарративные конструкции, которые ведь, совсем как в сказках, которые Салтыков тоже писал, норовят повториться по несколько раз.

Но зачем? Для чего?

Кажется, восприятие писателя губит как раз эта самая неочевидность, важнейшей причиной вставая на пути к желанию прочесть что-то из Салтыкова…

…хотя если держать в голове, что в России ничего не меняется, то может оказаться, что Салтыков-Щедрин то ли поднялся, то ли опустился к самым первоосновам химической таблицы элементов, составивших своеобразие земли Русской.

Переборешь проклятье, войдёшь в чужой мир, а Салтыков-то, оказывается, наипрозрачный, затейливо и усложнёно устроенный, когда сложность эта, без малейшего перехлёста, раскрывается во благо тексту, а не вопреки.

Collapse )