Category: дети

Паслен

В конце августа. К концу сезона

Лена не взяла с собой коляску обратно домой: там она не понадобится, так как, во-первых, образ жизни иной, более высокого уровня – по Израилю передвигаться в машине, конечно, лучше. Особенно по жаре.

Во-вторых, Мика вырос и уже сейчас плохо в коляске укладывался – ворочался с бока на бок, пока засыпал, выставляя ноги наружу: дети растут, вырастают, постоянно меняются, более не возвращаясь к предыдущим итерациям.

Это, пожалуй, самое важное: каждый год дети приезжают другими, неповторимыми.

Целый год растут, развиваются, а мы здесь собираем урожай качественных изменений, на которые они более не оборачиваются.

То ли усваивают, растворяя внутри, то ли отбрасывают за ненадобностью как те ступени ракеты-носителя, отработавшие топливо.

Упустил возможность наблюдения – значит упустил её навсегда.

Смотришь на них (чужая жизнь – всегда немного игра и почти всегда слегка будто бы несерьёзно) и думаешь как они меняются в эти месяцы, проживая рядом какой-то кусок своей жизни, а, на самом-то деле, это ты проживаешь кусок, да ещё какой, другого не будет, просто у детей это как-то заметней выходит.

Ну, или у тех, кто рядом и в параллель, так как себя же только в зеркале видишь, а зеркала-то врут.


Collapse )
Паслен

Про очередную поездку в общее прошлое и про восьмерых за одним столом под одной крышей

Сегодня уложить Мику мне не удалось. Второй раз уже не получается утуркать его на послеобеденной прогулке, когда его ничто не берёт – ни песни, ни проезжающие машины, ни подъёмный кран, бесперебойно работающий на стройке, ни даже трактор, занимающийся канализацией у школы для дураков, куда мы заехали в поисках тишины и покоя.

Вообще-то я считаюсь главным в семье специалистом по укачиванию младенца и технологиями наведения сонливости, вроде бы, овладел в совершенстве.

Но бывает и на старуху проруха – с одной стороны, сильный ветер, с другой – яркое солнце, уличные шумы и общее настроение Мики, вместо сна занявшегося в коляске разбором машины скорой помощи, которую Даня соорудил из деталей конструктора Лего.

Даня готов был собирать машинки и дальше, однако, его ждала математика.

Ну, как ждала – располагаясь за занятиями, Даня замолкает (уже хорошо – в доме становится тише), начиная заниматься любыми своими делами – каждый, кто готовился к экзаменам знает этот прикол, когда внезапно становится интересным буквально всё, кроме предмета, который завтра сдавать..

Сегодня, например, Даня пытался писать цифры ногами, а ещё готовил подарок Надежде Петровне, в которой мы собираемся в школьную библиотеку.

Причём, собираемся в гости к ней так основательно (петрушку с укропом, кабачки, разросшиеся до размеров аэростатов, а так же яблоки, которых в этом году так много, что непонятно, что с ними делать – варенье, сок, нарезку для зимнего компота, я просто раскладываю падалицу по комнатам для аромата и тогда начинает казаться, что комнаты плывут куда-то, вместе с запахом), что Даня, отвлекшись от занятий, задаёт вопрос.

– А Надежда Петровна, вообще, зарабатывает?

В школе много не заработаешь, поэтому Петровна участвует и в работе избирательного участка, штаб которого расположен как раз в кабинете её школьной библиотеке.

Теперь у неё масса дежурств и совещаний, поэтому много времени уделить нам она не сможет – просто мы передадим ей кабачки и яблочки, а она одарит нас пирожными, которые сестра Татьяна напекла для всего нашего святого семейства.

Ну, и важно же съездить на Северок нашего детства, вновь прогуляться с Данелем по местам школьной славы, посетить Петровну, которая прошлым летом открыла ящик денежной Пандоры, подарив Дане сотенную купюру.

Страсть к деньгам, таким образом, у него началась, можно сказать, в родительской школе.

Важно так же вернуть в наше повествование не последнего персонажа, так как в правильной истории никто никуда не девается, а Софа, главная Данина подруга, регулярно возникающая в рассказах о поселковом лете, в этом году долго отдыхала на море, потом появилась, стремительная как стрела (Даня, правда, успел попрыгать с ней на батуте и показать ей свои плавательные трусики), чтобы основную часть общения с Даней и Микой перенести в дом отдыха на озере Еланчик, куда вся его семья отбыла на неделю после воссоединения в первой августовской декаде.

Collapse )
Паслен

Внеочередной, срочный выпуск «Лесной газеты»: Василиса третий день как пропала!

Сегодня мы вернулись на площадку у Глухарей, когда на ней никого не было. Видимо, из-за жары, установившейся после сильной бури ночью, отрубившей электричество по всему посёлку. Баба Нина говорит, что такого буйства стихии на АМЗ никогда не видела.
Грозу и дождь сменил полный азиатский штиль – сегодня «всего» 28, завтра и послезавтра обещают погоду за 30, и такой уровень температур продлится до конца десятидневного прогноза.

Но Микиному расписанию зной не помеха, во-первых, война войной, а обед по расписанию.
Во-вторых, они привычные.

Если возить коляску по солнечной стороне квартала, минуя тень, Мика быстрее засыпает.
На жаре сон снисходит раза в два стремительнее.

Пока Даня играет с детьми, а мы с Микаэлем наворачиваем круги по периметру треугольного квартала…

Впрочем, ситуация с соратниками по Даниным играм повторяется почти из раза в раз – мы приходим первыми и Данель начинает скитаться среди горок и качелей, в поисках хоть какой-нибудь жертвы общения.

Ему, конечно, скучно в одиночестве: люди ХХI века привыкли, что «картинка» постоянно мелькает и меняется, а информация поступает в количествах, многократно превышающих возможности воспринимательной машинки.

Люди XXI века боятся скуки сильнее косых взглядов или неприкрытого высокомерия.
Выходя к случайным попутчикам по площадке, Даня переступает через природную тактичность и тщательно лелеемую нерешительность – мелькание картинки эмоций важнее.

Это люди ХХ века (логоцентристы, вроде нас с вами) устают от постоянного усложнения мира и «клипового мышления» медиа, из-за чего и тоскуют по бинарным оппозициям СССР, где всё было понятно – либо ты за луну, либо за солнце, а если он не с нами, то он тогда враг и его следует уничтожить.

Те, кто идёт сразу за миллениалами, изначально существуют в избытке информационного мусора – он им питаются.


Collapse )
Лимонов

Репортаж о форматировании сознания; как Мика читал религиозную газету, а Даня играл Кубиком Рубика


- Какое ты мне сегодня новое слово задашь, Даня? Давай только, это будет какое-то важное слово, которое может мне пригодиться, если вдруг я окажусь в Израиле. Например, как на иврите «деньги»?

– Деньги? Деньги… Ой, а я и не знаю, не помню… Дима, а давай сегодня у нас в обучении будет выходной!

– Почему выходной, Даня?

– Почему-то.

Шли мимо бывшей фабрики глухонемых, на одном из её пустынных этажей открыли модный фитнес-центр, куда народ съезжается со всего города.
Я толкал коляску с Микой и сумками, рядом шёл Даня.
В открытые окна просачивалась музыка и звон спортивных снарядов – точно какие-то люди роняют на пол всякие вилки-ложки, гремят посудой. Как если там, внутри, не спортзал, но столовка продлёнки или летнего пионерлагеря с вечно подгорелыми запеканками.

Из-за этих совершенно случайных звуков, я вдруг вспомнил своё советское детство, которое ещё совсем недавно описывал в новом романе и в воздухе словно бы возник, соткавшись из ничего, пространственно-временной портал, засосавший меня на пару мгновений своими объёмными гроздьями образов из далеко минувшего прошлого.

Я не Пруст, но я боюсь, что время утекает безвозвратно, оставляя в голове следы самых сильных желаний в виде вязких бороздок, с которым сознание справиться не в состоянии.

Даня поразил меня сегодня поиском какой-то двери между этажей нашего дома.
Мы спускались по лестнице и на промежуточном пролёте он ткнул пальчиком в стену и сказал, что хорошо бы вот прямо здесь устроить дверь.

Куда? Внутрь. Поставить там внутри диван, стол и стулья, чтобы можно было там толи спрятаться, толи укрыться.
Я хотел пошутить, но увидел, что говорит он серьёзней обычного, вот и сдержался. Проникся, можно сказать.

Я к тому, что мыслительные цепочки в голове у Даньки сейчас ходят-бродят без какого бы то ни было понятного мне порядка, он – воплощённая непредсказуемость и оригинальность, которую я и сам давно, но безрезультатно ищу в искусстве.
Пойди отыщи другого такого же, говорящего на русском языке, который бы думал, что «Алла Пугачёва» – фамилия мальчика, а про Ленина и Сталина не слышал вообще. Впрочем, как и о Пушкине с Чебурашкой.

Ну, а сегодня, на лестнице, он спросил меня, так и не вылезая из своей задумчивости: «Дима, ты на Луне был?»
Не, ну, а что – у этих взрослых вообще всё возможно.
Поэтому вопрос его, если интонационно, звучал так: «Дима, ты первый раз на Луне когда был?»

Общаясь с Даней, я наблюдаю процесс формовки его сознания – то, как неповторимые мыслительные цепочки, состоящие из первородных понятий, форматируются под воздействием общения и обстоятельств до усредненного человеческого уровня, обзываемого иногда «пониманием», иногда «воспитанием».

Реальность обтёсывает шестилетнего человека совсем как в фильме на основе пинкфлойдовской «Стены» и дело здесь, видимо, не в тоталитарной природе российского государства, но общих закономерностях социальной жизни, в которой невозможно избежать «общих мест».

Collapse )
Паслен

Круговорот детей в природе. Тайный язык Дани и Мики. Кетчуп и майонез вместо петрушки и укропа

У Мики режется третий зуб и прощупывается четвертый, мальчик температурит из-за чего весь наш жизненный график слегка сдвинулся. Мы ведь уже забыли что это такое – почти круглосуточный режим постоянного пригляда за младенцем, переходящим из рук в руки в том числе и для того, чтобы «ейная мамка» могла немного поработать за компом.

Мика вял и много спит, обычно он ползает по дому победительным трактором, постоянно агукая, теперь же, приняв лекарство в виде сиропа с сильным клубничным запахом (вчера трижды ходил в аптеку – причём первый раз Лена послала меня за жаропонижающим когда «ещё ничего не предвещало»: материнская чуйка бдит удивительным образом), спит в коляске, постоянно выгуливающейся по окрестностям.

В этих прогулках меня сопровождает Даня неугомонный, который льнёт и ластится к брату как к выносному диску самого себя. На днях принёс мне фотографию Мики совсем ещё в младенчестве и устроил допрос с пристрастием.

– Кто это?

– Разве ты, Даня, не видишь, что это Мики?

– Нет, это не Мики, это же моё лицо!

Лица у Мики и у Дани совсем разные, даже на одних и тех же возрастных стадиях развития никакого повторения нет – Даня гораздо больше похож на меня, чем на младшего брата.

Интересно, конечно, гон это мой или не гон, но у меня есть ощущение (повторюсь: возможно обманное), что я заглядываю за Данину изнанку. Хотя только время способно показать (если вообще способно) это я наделяю Даню своими свойствами или просто пользуюсь методом поверхностных аналогий.

Баба Нина, собираясь сегодня в магазин, предложила делать ей заказы. Даня, размышляя, видимо, о здоровом питании, сказал, что баба может покупать всё, что угодно за исключением рыбы, пива и грибов.
Интересно, грибы-то он так за что?

Дело в том, что существует семейная байка про ответ четырёхлетнего Димы, которого мама Нина спросила на одесском Привозе выбрать всё, что только душе угодно. Легенда гласит (причём, я очень хорошо помню этот момент внутренним зрением), что обойдя все прилавки, Дима попросил маменьку купить петрушки и укропа.

Разница в том, что в аналогичной ситуации (пару дней назад) Даня сделал заказ, состоящий из кетчупа и майонеза.

Collapse )
Хельсинки

Роман Антонии Байетт "Детская книга" в переводе Татьяны Боровиковой

Романы, списанные с натуры (хотя бы и внутреннего ландшафта) или созданные как скол с «правды» (психологической, социальной, исторической, какой угодно) весьма отличаются от умозрительных придумок и конструкций, хотя бы и рядящихся в «документальный фильм».
Полностью вымышленные (фантазийные, метафорические, «симметричные», «шахматные») книги пишутся в ином агрегатном состоянии в совершенно другой степени остранения (и отстранения).
Это сразу же чувствуется, этого не скрыть, хотя, порой, сложно выразить.

«Детская книга» относится к полностью придуманным, хотя в фантазм, длящийся почти четверть века (с 1895-го по 1914-ый с эпилогом в 1919-м, разделённый Байетт на три части – «три века», золотой, серебряный и свинцовый) очевидно инсталлированы всякие реальные истории и личный опыт – книга явно мыслится автором как итоговая.
Во-первых, возраст.
Во-вторых, такой объём ей уже не поднять: «Детская книга» больше всего напоминает эпос, проходящий разные стадии развития.

Википедия даёт два списка действующих лиц этой книги – придуманные персонажи, группирующиеся вокруг трёх семейств (отцы, матери и многочисленные дети) и настоящие, вроде королевы Виктории и принца Альберта, Оскара Уайльда, многочисленных писателей и художников.
В конце монументального, более чем 800-страничного тома, приведён список благодарностей, включающий упоминания консультантов и монографий, использованных в «Детской книге».
Я к тому, что настоящих исторических личностей Байетт выписывает скупо и тщательно, строго, тогда как придуманные персонажи, двигающие сюжет, а не украшающие его, написаны Байетт размашисто, густыми мазками.

Главных действующих лет здесь примерно три десятка, из-за чего постоянно путаешься кто есть кто (причем едва ли не до самого финала).
Байетт, конечно, подобно Диккенсу, переключает повествование с одного семейства на другое, чередуя их (пока они окончательно не перепутываются), но штука в том, что фантазийный роман – не про людей, а про метафоры и идеи, про овеществленные мысли, поэтому персонажи, которые их должны изображать, не особенно прорисованы.
Такой себе типичнейший стаффаж, заполняющий текстуальное пространство.

Именно это и не позволяет назвать «Детскую книгу» эпосом или сагой, которые группируются вокруг тех или иных родов, фамилий, семей, на себе несущих «мысль семейную» или «мысль народную» – существуя внутри исторических обстоятельств, порой становящихся (как в «Войне и мире») главным действующим лицом.

Collapse )
Карлсон

Воспитание не по доктору Споку

Нарезали дыню, а она невкусная. Как застывшая мыльная пена. Лежала неделю на кухне, да так и не подрумянилась. Даня тут же решил изменить ситуацию.

– Дай мне, пожалуйста, там, тут…

На самом деле, «там тут» пишется без запятой, на иврите это «клубничный вкус», так Данель называет любимый питьевой йогурт. Просто когда я впервые услышал это «там тут» (мы ехали в машине то ли на пляж, то ли с пляжа, Данель сидел в детском креслице, которое сам и пристёгивает – отвоевал у взрослых это право пристёгиваться самому: «я уже умею»), то вспомнил о русском алкоголическом дзене. Это когда в перестроечной очереди за вином кто-то говорит: «Я не тут стою, а вон там», общаясь с знакомым где-то вначале, но показывая на конец толпы. Типа, я и тут и там.

Вот и пристёгнутый Даня руку за бутылочкой протянул, точно показывает – «там», а потом на себя – «тут», мол, сюда давайте. Мне стало смешно, а дома в Рамат-Гане, оказывается, это дежурная шутка, давно ходящая. Даня единственный, кто делает вид, что не понимает русско-израильского каламбура, очень уж йогурт этот любит. А всё, к чему мальчик привязан – дело совершенно нешуточное. Меня ещё год назад поразило (!) насколько серьёзно парень относится к своим жизненным и бытовым приоритетам, напоминая в такие моменты маленького дипломата, участвующего в переговорах.

Вообще-то, он сильно зависим от мнения окружающих (особенно ровесников в детсаду и товарищей по площадке), но только до момента, когда речь заходит о сущностном, судьбоносном. Тут Даня становится непреклонным. Даже, если несмотря на завет доктора Спока, родственники и родители начинают обсуждать его поведение в его же присутствии.
Вообще-то, всем нашим на Бенджамина Спока наплевать, сами с усами. Но мне, почему-то, врезалось в память, что, вот, нельзя. Отражается. Может отразиться. Особенно у восприимчивого дитяти. Врезалось, так как по себе, по своему детству, помню, что, да, влияет, отражается. Ушки на макушке опережают умственное развитие, подтягивая чужие ожидания к собственному поведению.

Ещё когда Полина была маленькая, пытался внедрить этот принцип, но тщетно. Да и какой с меня, в год два раза, спрос?

Collapse )
Паслен

Последний час вигилий городских

Алеся приехала за Леной и Тиги с детьми в пять, значит, встали все в четыре.
Мама попросила поднять её без пяти, но уже без десяти, через закрытые двери моей комнаты (я так и не спал), слышу, как она подымает Полинку. Тоже ни минуты не спала.

И папа не спал: он, как всегда переживает больше всех - больше всех боится всего, что связано с авиацией, а тут внукам и их родителям предстоит не один, но два перелёта.

За окнами тьма, точно какой-нибудь декабрь и мир окутывают непреодолимые покровы тайны.
В ранних отъездах есть что-то архетипическое. Манящие и пугающее.

Дело даже не в воронках, память о которых бегает в крови каждого, но уже в твоём собственном детском опыте: пока был мал и ещё помещался в сумке, родители-студенты постоянно куда-то летали.

Почему-то именно ночью - на Украину через Москву или на Чёрное море: ночь советского застоя страшной уже не была, была романтичной, манящей приключениями…

Тьма обнимает. Делает общностью. Единым телом. Сама пластилин, всех делает пластилином.

Collapse )
Хельсинки

Письма Льва Толстого 1888 - 1910

Последние десятилетия письма становятся короче, но их становится больше, много больше: чем ближе к смерти тем чаще Толстой отвечает «единоразовым» респондентам, спрашивающим у великого старца совета или хулящим его за неследование собственным убеждениям (чемпионом здесь - последний, 1910-ый).

В какие-то моменты переписка Льва Николаевича становится интереснее и предпочтительнее его очень уж интровертных дневников: пульс её учащается в моменты кризисов и исторически значимых событий, а так же медийных флуктуаций.

Скажем, в переписке гораздо больше реакций на революционные события 1905-го года (писатель обязан их обсуждать с друзьями и просителями, тогда как сам-на-сам может пропустить эти события как незначительные, точнее, однозначные, чужие, чуждые): именно из писем узнаешь, что Толстой не особенно симпатизировал революционерам, впрочем, как и роялистам-охранителям, предпочитая существовать наособицу. Отдельным историко-культурным субъектом.

Из письма А.А. Толстой от 22.04.1884 (XIX том, стр. 36 – 37): «Одни – либералы и естетики считают меня сумасшедшим или слабоумным, вроде Гоголя; другие – революционеры, радикалы считают меня мистиком, болтуном; правительственные люди считают меня зловредным революционером; православные считают меня диаволом…»

В отличие от монохромной стилистики дневника, письма писателя выгодны монтажными стыками: каждое последующее письмо, обращённое к новому (или же к старому) знакомцу слегка корректирует агрегатное состояние авторского стиля, постоянно перещёлкивая эмоциональный тумблер.

Collapse )