Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Хельсинки

Перечитывая "Клима Самгина", том первый (1)

Обозначая многотомный роман «повестью», Горький имеет ввиду ее хроникальность, то есть целенаправленную, одностороннюю устремленность в будущее.
Повесть как узкоколейка, сфокусированная на крупных планах, как план-конспект, способный на потенциальное расширение, дописывание и уточнение.
Ну, а пока Горький накидывает как бы предварительный вариант, еще только способный трансформироваться в полноценный роман с кружком расходящихся тропок.

***

Читая «Клима Самгина» ни на секунду не забываешь, что читаешь книгу именно Максима Горького, ибо образ автора довлеет над написанным.
Это как с актерами, которые в разных ролях недоперевоплощаются в персонажей, но несут самих себя: де, это я, играющий Гамлета или же Офелию.

Однако, текст «Клима Самгина» необычен для нашего восприятия Горького, пафосного революционера и советского функционера, из-за чего, во-первых, впечатление от чтения идет на пользу книге, будто бы прыгающей выше самой себя (соцреализм Горького – это высокий модернизм, собирающий сливки модерна и как бы итожащий, обобщающий его достижения); во-вторых, не дает чтению стать наивным и окончательно соединиться с чтением, все время примешивая к процессу социокультурное остранение: де, да, это я читаю Горького, но не как Горького, а как послесловие «Серебряного века», поскольку «история пустой души» мало чего объясняет в советском настоящем, в котором писатель не оставляет этот избыточный и многодельный труд.
«Всегда очень важно быть немного недооцененным…» (Олег Кулик)

Collapse )
Лимонов

Роман Ивана Тургенева "Отцы и дети"

Три романа (из шести написанных Тургеневым) начинаются летом, три – в конце весны («Отцы и дети» – весенний текст), чтобы равно развиваться, упираясь в холода, в ненастье и в снег: за исключением эпилога, подводящего итоги персонажных траекторий с отрывом от производства основного нарратива, тургеневские повествования оказываются куском цельного, непрерывного сюжета, схватывающего важнейшие (или же переломные для судеб главных героев) события жизни тех или фигур, более всего необходимых автору, устраивающему охоту за новыми типами.

Переломные события в этих жизнях важны не сами по себе (хотя, они, чаще всего связанные с любовными переживаниями, лучше всего востребованными «нетребовательной публикой», воспитанной безыдейной беллетристикой), но как фон и способ для развёрнутых манифестаций – изложения взглядов и намерений, которыми творческая активность «лишнего человека», чаще всего, и исчерпывается.

Сладкоречивый Рудин прожигает существование попусту, хотя и гибнет на парижских баррикадах. Лаврецкий запирает себя внутри былых воспоминаний, духовно почив раньше физической смерти. Инсаров надрывается в чахотке и умирает в Венеции, сподобившись разве что на тайную женитьбу и умыкание невесты у её богатых родителей.

Схожую историю имеет и Базаров, говорящий сплошными манифестами (именно категоричность его и вызывает постоянные споры с окружающими, в конечном счёте, доводящая его до дуэли с братом хозяина усадьбы, где он гостит весьма продолжительное время, таким образом, сводя фабулу книги к анекдоту), когда не расчленяет лягушек и не собирает гербарии.

Все воспринимают Базарова будущим гением, способным совершить для людей много хорошего (а он и сам о себе точно такого же мнения, из-за чего кривляется и кокетничает без конца, так, до какой-то отчаянной неловкости, сильно корёжит его от осознания собственной правоты и непреходящего величия), но столкнувшись с первым же реальным случаем из деревенской практики (вскрытие трупа мужика, умершего от тифа), Базаров заражается через случайную ранку и умирает.

Перед этим, правда, он, как и все прочие персонажи Тургенева, проходит чрез «очистительное горнило» любви к Одинцовой – она отказывает Базарову, во имя потенциального чувства к его товарищу Аркадию Кирсанову, который, в свою очередь, выбирает Катю, младшую сестру Одинцовой, постоянно краснеющую скромницу.

Но после того, как Аркадий делает предложение Кате, Одинцова спохватывается.
Да уже поздно.

Collapse )
Паслен

В конце августа. К концу сезона

Лена не взяла с собой коляску обратно домой: там она не понадобится, так как, во-первых, образ жизни иной, более высокого уровня – по Израилю передвигаться в машине, конечно, лучше. Особенно по жаре.

Во-вторых, Мика вырос и уже сейчас плохо в коляске укладывался – ворочался с бока на бок, пока засыпал, выставляя ноги наружу: дети растут, вырастают, постоянно меняются, более не возвращаясь к предыдущим итерациям.

Это, пожалуй, самое важное: каждый год дети приезжают другими, неповторимыми.

Целый год растут, развиваются, а мы здесь собираем урожай качественных изменений, на которые они более не оборачиваются.

То ли усваивают, растворяя внутри, то ли отбрасывают за ненадобностью как те ступени ракеты-носителя, отработавшие топливо.

Упустил возможность наблюдения – значит упустил её навсегда.

Смотришь на них (чужая жизнь – всегда немного игра и почти всегда слегка будто бы несерьёзно) и думаешь как они меняются в эти месяцы, проживая рядом какой-то кусок своей жизни, а, на самом-то деле, это ты проживаешь кусок, да ещё какой, другого не будет, просто у детей это как-то заметней выходит.

Ну, или у тех, кто рядом и в параллель, так как себя же только в зеркале видишь, а зеркала-то врут.


Collapse )
Паслен

Про очередную поездку в общее прошлое и про восьмерых за одним столом под одной крышей

Сегодня уложить Мику мне не удалось. Второй раз уже не получается утуркать его на послеобеденной прогулке, когда его ничто не берёт – ни песни, ни проезжающие машины, ни подъёмный кран, бесперебойно работающий на стройке, ни даже трактор, занимающийся канализацией у школы для дураков, куда мы заехали в поисках тишины и покоя.

Вообще-то я считаюсь главным в семье специалистом по укачиванию младенца и технологиями наведения сонливости, вроде бы, овладел в совершенстве.

Но бывает и на старуху проруха – с одной стороны, сильный ветер, с другой – яркое солнце, уличные шумы и общее настроение Мики, вместо сна занявшегося в коляске разбором машины скорой помощи, которую Даня соорудил из деталей конструктора Лего.

Даня готов был собирать машинки и дальше, однако, его ждала математика.

Ну, как ждала – располагаясь за занятиями, Даня замолкает (уже хорошо – в доме становится тише), начиная заниматься любыми своими делами – каждый, кто готовился к экзаменам знает этот прикол, когда внезапно становится интересным буквально всё, кроме предмета, который завтра сдавать..

Сегодня, например, Даня пытался писать цифры ногами, а ещё готовил подарок Надежде Петровне, в которой мы собираемся в школьную библиотеку.

Причём, собираемся в гости к ней так основательно (петрушку с укропом, кабачки, разросшиеся до размеров аэростатов, а так же яблоки, которых в этом году так много, что непонятно, что с ними делать – варенье, сок, нарезку для зимнего компота, я просто раскладываю падалицу по комнатам для аромата и тогда начинает казаться, что комнаты плывут куда-то, вместе с запахом), что Даня, отвлекшись от занятий, задаёт вопрос.

– А Надежда Петровна, вообще, зарабатывает?

В школе много не заработаешь, поэтому Петровна участвует и в работе избирательного участка, штаб которого расположен как раз в кабинете её школьной библиотеке.

Теперь у неё масса дежурств и совещаний, поэтому много времени уделить нам она не сможет – просто мы передадим ей кабачки и яблочки, а она одарит нас пирожными, которые сестра Татьяна напекла для всего нашего святого семейства.

Ну, и важно же съездить на Северок нашего детства, вновь прогуляться с Данелем по местам школьной славы, посетить Петровну, которая прошлым летом открыла ящик денежной Пандоры, подарив Дане сотенную купюру.

Страсть к деньгам, таким образом, у него началась, можно сказать, в родительской школе.

Важно так же вернуть в наше повествование не последнего персонажа, так как в правильной истории никто никуда не девается, а Софа, главная Данина подруга, регулярно возникающая в рассказах о поселковом лете, в этом году долго отдыхала на море, потом появилась, стремительная как стрела (Даня, правда, успел попрыгать с ней на батуте и показать ей свои плавательные трусики), чтобы основную часть общения с Даней и Микой перенести в дом отдыха на озере Еланчик, куда вся его семья отбыла на неделю после воссоединения в первой августовской декаде.

Collapse )
Паслен

Внеочередной, срочный выпуск «Лесной газеты»: Василиса третий день как пропала!

Сегодня мы вернулись на площадку у Глухарей, когда на ней никого не было. Видимо, из-за жары, установившейся после сильной бури ночью, отрубившей электричество по всему посёлку. Баба Нина говорит, что такого буйства стихии на АМЗ никогда не видела.
Грозу и дождь сменил полный азиатский штиль – сегодня «всего» 28, завтра и послезавтра обещают погоду за 30, и такой уровень температур продлится до конца десятидневного прогноза.

Но Микиному расписанию зной не помеха, во-первых, война войной, а обед по расписанию.
Во-вторых, они привычные.

Если возить коляску по солнечной стороне квартала, минуя тень, Мика быстрее засыпает.
На жаре сон снисходит раза в два стремительнее.

Пока Даня играет с детьми, а мы с Микаэлем наворачиваем круги по периметру треугольного квартала…

Впрочем, ситуация с соратниками по Даниным играм повторяется почти из раза в раз – мы приходим первыми и Данель начинает скитаться среди горок и качелей, в поисках хоть какой-нибудь жертвы общения.

Ему, конечно, скучно в одиночестве: люди ХХI века привыкли, что «картинка» постоянно мелькает и меняется, а информация поступает в количествах, многократно превышающих возможности воспринимательной машинки.

Люди XXI века боятся скуки сильнее косых взглядов или неприкрытого высокомерия.
Выходя к случайным попутчикам по площадке, Даня переступает через природную тактичность и тщательно лелеемую нерешительность – мелькание картинки эмоций важнее.

Это люди ХХ века (логоцентристы, вроде нас с вами) устают от постоянного усложнения мира и «клипового мышления» медиа, из-за чего и тоскуют по бинарным оппозициям СССР, где всё было понятно – либо ты за луну, либо за солнце, а если он не с нами, то он тогда враг и его следует уничтожить.

Те, кто идёт сразу за миллениалами, изначально существуют в избытке информационного мусора – он им питаются.


Collapse )
Паслен

Старые герои юных лет. Песня про пауков, гости из Казахстана на фоне облаков и обретение секретика

Про секретик, заныканный прошлым летом, Даня уже и не помнил, хотя ещё на зимних каникулах сам порывался его откопать, пришлось напомнить ему о кладе, чтобы отвлечь от мультиков.

Он мгновенно оживился, тут же побежал за совком.

Проблема в том, что точного места мы так и не нашли – за год земля у стены сравнялась.
Пришлось поднимать фотографии прошлого лета, чтобы по рисунку камней на стене, найти схрон.

Но для этого должна была пройти ещё пара дней, полных суеты и вживания в совместный график: за год режим наших каникулярных развлечений обнуляется, приходится начинать с начала.

Это удобно для сравнений (зарубка на дверном косяке показывает, что с декабрьской пометки Даня вытянулся больше, чем за весь 2018-ой, а Мика вступил в режим постоянной осмысленной болтовни, на язык которой он перекладывает всё, что видит, слышит или думает), но не для повседневной жизни: у каждого она своя.

Это значит, что совместные каникулы у бабы с дедой вынуждают нас, как это теперь принято говорить, «выходить из зоны комфорта».

Счастье ждёт нас на проторённых дорогах, а каждое лето – вызов совместного существования: дети становятся старше и всё автономнее.
Вот даже Мика, постоянно артикулирующий свои потребности.

Прошлым летом, если что-то складывалось против его воли, он только кричал нечленораздельно и плакал, а теперь кричит как раньше, но ещё и требует своё сразу на трёх языках, мешая слова, так, что отказать невозможно.

Collapse )
Паслен

Ключи тайн. Палочка и свисток. Откровение в бикини во время вторничного круиза по детским площадкам

Стояли на перекрестке у «Монетки», когда Даня увидел, как какая-то тетка переходит дорогу на красный свет. Разволновался.

– Почему она это делает? Зачем? Куда смотрит полиция?

– Ну, она так для себя решила. Может, торопится куда.

Хотел съязвить, что это, мол, у вас «полиция», а у нас «милиция», но вовремя прикусил язык – вроде, у нас теперь органы правопорядка тоже «полиция» называются. Хотя толку от них никакого. Даня не успокаивался из-за явного когнитивного диссонанса.

– Нужно вызывать полицию, они приедут и посадят ее в клетку!

В огороде начала созревать морковь. Одну штучку почистили Мики и он начал морковкой чесать десна и только что вылезшие зубы (днями, Лена ожидает новые), на время отбросив сосу. Из-за чего глаза у него округляются от удовольствия как во время еды из бутылочки.

Вообще-то, мы совершали круиз по детским площадкам посёлка. Сначала, конечно, купили сахарных помидор и бутылок с минералкой, обвесив коляску Мики сумками со всех сторон, точно новогоднюю елку, а потом пошли гулять. Погода хорошая, парная, можно сказать, дома все заняты, дел по горло, вот нас и отправили погулять. И чтобы, значит, «на подольше».

Вот мы и гуляем, идём с Даней (Мика-то лёжа едет) разговариваем обо всем, практически никому не заметные, точно под шапкой-невидимкой. Я этот фокус заметил ещё как только в первый раз коляску с Микой выгуливал – если везёшь малыша, люди тебя точно не видят.

Во-первых, ты им автоматически становишься понятен до полной прозрачности: сразу считывают начинающего отца, сосредоточенного на собственном отпрыске и вот всего этого, что с чужим детством связано.

Во-вторых, молодые отцы (когда я в кепке – лысины не видно, кепка молодит), видимо, самые неинтересные люди в мире – что только увеличивает степень их прозрачности.

Женщины ещё как-то коляску видят, дорогу уступают, сторонятся, могут дверь в супермаркете подержать, юркие старушки даже внутрь коляски заглянуть стараются – мальчик, мол, или девочка, «да ты какой хорошенький», а вот мужики-то совсем незрячи в этом смысле. Смотрят и не видят, точно ты, вместе с коляской, слепым пятном накрылся.

Поразительно, конечно, но Даня тоже о прозрачности праздно рассуждает. Мика, мол, умеет сквозь стены проходит. Он и Даню научил этому. Тогда я спрашиваю его про самое наболевшее.

– Зачем же тогда тебе ключи дедовы?

Collapse )
Паслен

Круговорот детей в природе. Тайный язык Дани и Мики. Кетчуп и майонез вместо петрушки и укропа

У Мики режется третий зуб и прощупывается четвертый, мальчик температурит из-за чего весь наш жизненный график слегка сдвинулся. Мы ведь уже забыли что это такое – почти круглосуточный режим постоянного пригляда за младенцем, переходящим из рук в руки в том числе и для того, чтобы «ейная мамка» могла немного поработать за компом.

Мика вял и много спит, обычно он ползает по дому победительным трактором, постоянно агукая, теперь же, приняв лекарство в виде сиропа с сильным клубничным запахом (вчера трижды ходил в аптеку – причём первый раз Лена послала меня за жаропонижающим когда «ещё ничего не предвещало»: материнская чуйка бдит удивительным образом), спит в коляске, постоянно выгуливающейся по окрестностям.

В этих прогулках меня сопровождает Даня неугомонный, который льнёт и ластится к брату как к выносному диску самого себя. На днях принёс мне фотографию Мики совсем ещё в младенчестве и устроил допрос с пристрастием.

– Кто это?

– Разве ты, Даня, не видишь, что это Мики?

– Нет, это не Мики, это же моё лицо!

Лица у Мики и у Дани совсем разные, даже на одних и тех же возрастных стадиях развития никакого повторения нет – Даня гораздо больше похож на меня, чем на младшего брата.

Интересно, конечно, гон это мой или не гон, но у меня есть ощущение (повторюсь: возможно обманное), что я заглядываю за Данину изнанку. Хотя только время способно показать (если вообще способно) это я наделяю Даню своими свойствами или просто пользуюсь методом поверхностных аналогий.

Баба Нина, собираясь сегодня в магазин, предложила делать ей заказы. Даня, размышляя, видимо, о здоровом питании, сказал, что баба может покупать всё, что угодно за исключением рыбы, пива и грибов.
Интересно, грибы-то он так за что?

Дело в том, что существует семейная байка про ответ четырёхлетнего Димы, которого мама Нина спросила на одесском Привозе выбрать всё, что только душе угодно. Легенда гласит (причём, я очень хорошо помню этот момент внутренним зрением), что обойдя все прилавки, Дима попросил маменьку купить петрушки и укропа.

Разница в том, что в аналогичной ситуации (пару дней назад) Даня сделал заказ, состоящий из кетчупа и майонеза.

Collapse )
Хельсинки

Роман Антонии Байетт "Детская книга" в переводе Татьяны Боровиковой

Романы, списанные с натуры (хотя бы и внутреннего ландшафта) или созданные как скол с «правды» (психологической, социальной, исторической, какой угодно) весьма отличаются от умозрительных придумок и конструкций, хотя бы и рядящихся в «документальный фильм».
Полностью вымышленные (фантазийные, метафорические, «симметричные», «шахматные») книги пишутся в ином агрегатном состоянии в совершенно другой степени остранения (и отстранения).
Это сразу же чувствуется, этого не скрыть, хотя, порой, сложно выразить.

«Детская книга» относится к полностью придуманным, хотя в фантазм, длящийся почти четверть века (с 1895-го по 1914-ый с эпилогом в 1919-м, разделённый Байетт на три части – «три века», золотой, серебряный и свинцовый) очевидно инсталлированы всякие реальные истории и личный опыт – книга явно мыслится автором как итоговая.
Во-первых, возраст.
Во-вторых, такой объём ей уже не поднять: «Детская книга» больше всего напоминает эпос, проходящий разные стадии развития.

Википедия даёт два списка действующих лиц этой книги – придуманные персонажи, группирующиеся вокруг трёх семейств (отцы, матери и многочисленные дети) и настоящие, вроде королевы Виктории и принца Альберта, Оскара Уайльда, многочисленных писателей и художников.
В конце монументального, более чем 800-страничного тома, приведён список благодарностей, включающий упоминания консультантов и монографий, использованных в «Детской книге».
Я к тому, что настоящих исторических личностей Байетт выписывает скупо и тщательно, строго, тогда как придуманные персонажи, двигающие сюжет, а не украшающие его, написаны Байетт размашисто, густыми мазками.

Главных действующих лет здесь примерно три десятка, из-за чего постоянно путаешься кто есть кто (причем едва ли не до самого финала).
Байетт, конечно, подобно Диккенсу, переключает повествование с одного семейства на другое, чередуя их (пока они окончательно не перепутываются), но штука в том, что фантазийный роман – не про людей, а про метафоры и идеи, про овеществленные мысли, поэтому персонажи, которые их должны изображать, не особенно прорисованы.
Такой себе типичнейший стаффаж, заполняющий текстуальное пространство.

Именно это и не позволяет назвать «Детскую книгу» эпосом или сагой, которые группируются вокруг тех или иных родов, фамилий, семей, на себе несущих «мысль семейную» или «мысль народную» – существуя внутри исторических обстоятельств, порой становящихся (как в «Войне и мире») главным действующим лицом.

Collapse )