Category: авиация

Карлсон

Лондон как предчувствие

Давно хотел провести такой «следственный эксперимент»: описать ощущения от города до того, как ты в первый раз в него попадаешь. С тем, чтобы затем можно было сравнить «картинку» и почувствовать разницу. В этот раз чистота эксперимента усугубляется дебютом в новой стране и в новом языке. Это же, вообще-то, круто оказаться внутри капсулы английского языка – в Лондоне, который, к тому же, мне пару раз снился.

Есть несколько городов, которые снятся (Харьков, например) непередаваемым сочетанием пространственных и временных эмоций, непонятно откуда берущихся. Явно же, что не из фильмов и не из книг – Лондон приходит ко мне не из Диккенса и Лоуча, но вербализацией моей собственной внутренней матрицы. Одной из. Залетели на территорию Белоруссии. Эти карты имеют больше отношения к физиологии, нежели к рацио, к каким-то не выходящим на поверхность телодвижениям и даже внутренней жизни организма, заявляющего о себе через привычные человеку знаковые системы. Метафора города как организма буквальна и, оттого, безотказна. Углубляясь в топоним, движешься вглубь собственной неочевидности, вдруг оказываясь внутри многократно разбухшей карты, в миллионы раз превышающей тело наблюдателя.

Такие трипы посещают именно в новых местах, не только снимающих с восприятия стружку стереотипности, но и позволяющих какое-то время побыть не собой – тем городом, который надо пережить и усвоить. Помню схожие ощущения от Стамбула, когда переходя мост через Босфор, однажды, я вдруг почувствовал себя нервным импульсом внутри чьих-то чужих извилин, судорогой аминокислот, мыслительным сгустком, практически лишённым телесности. Было это в прошлом сентябре, столь непохожем на нынешний. Зато эта моя поездка в Лондон методологически схожа с прошлогодним вояжем без какого бы то галстука плана, без путеводителя. На живую нитку. И «по казённой надобности», то есть, с неким внешним делом, как раз и служащим пуповиной, соединяющей с реальностью.

Пересекли границу Польши. Иначе так легко потеряться: есть же такая фигура то ли сюжета, то ли речи про тотальную заброшенность (одиночество в толпе, экзистенциальную изжогу, отделяющуюся от восприятия чем-то вроде носовой слизи), которая всегда ощущается когда её нет (потому что когда ъект находится внутри заброшенности он переживает совершенно другие категории), похожую на спуск по бесконечной гранитной лестнице.

Собственно, поехать в какой-нибудь незнакомый населённый пункт, где говорят не на родном языке и всё привычное устроено немного иначе, и есть воплощение такой заброшенности per se. Даже самой страшной ночью не испытаешь того, что окружает сознание на солнечной стороне столичной улицы в полдень. И крик всех мужчин всех времён: «Что я тут делаю? Как я здесь оказался?», вообще-то, справедливый для любого жизненного момента, обретает в таких одиноких поездках последнюю остроту. Ведь если в «обычной жизни» мы оказываемся там, где оказываемся, благодаря (вопреки) розе нескончаемых обстоятельств (роза есть роза есть роза есть роза), экзистенциальное путешествие всегда нарочно, почти всегда искусственно сконструировано как повод к ненаписанному тексту (необязательно написанному, ок, необязательно запечатлённому, но, зато, обязательно облечённому в облачные, ибо бессознательные буквы).

Collapse )
Хельсинки

"Неделя в аэропорту Хитроу" Алена де Боттона

Конечно, это вызов – написать книгу о том, как живёт и работает аэропорт, сложно устроенная машина, в которой невозможны сбои. Даже не автомат, но живой организм, со всех сторон нашпигованный сложной техникой.

К Боттону, прославившемуся «Искусством путешествий», обратились хозяева Хитроу, оплатили расходы на питание и проживание в транзитном отеле, выдали разрешение прохода в любые части аэропорта, а в зале ожидания поставили ему рабочий стол.

Короче, как писали в советских газетах, «письмо позвало в дорогу», точнее, письмо (по большому счёту, полторы сотни страниц, к тому же, нашпигованных цветными фотографиями больше тянут на распространённый очерк) потребовало затормозиться на семь дней в зоне тотального отчуждения, неслучайно выносимой за пределы городов в какое-то иное измерение.

Сколько бы я ни читал травелогов и дневников путешествий, сколько бы я не смотрел сайтов с путевыми фотографиями, аэропортам и всевозможным дорожным промежуткам в них отводится странно мало внимания. Точно все мгновенно переносятся в пункт назначения, как в фантастических романах, за доли секунды.

Хотя именно предвкушение пути, отправка в дорогу, мгновенно наполняемая многочисленными предзнаменованиями, очереди на регистрацию и прочие ритуально0обрядовые формы отчаливания влияют на ощущение, оценку и послевкусие самым непосредственным образом.

Однако, дорожные (продувные, вот уж точно – транзитные) впечатления от вокзалов и причалов весьма быстро вытесняются чем-то более существенным. Тем, ради чего мы и трогаемся с места. Поэтому аэропорты, несмотря на всю свою сложноорганизованную начинку, оказываются для нас чем-то вроде слепого пятна или предчувствия. Бесцветного лака для ногтей.

Collapse )
Паслен

Последний час вигилий городских

Алеся приехала за Леной и Тиги с детьми в пять, значит, встали все в четыре.
Мама попросила поднять её без пяти, но уже без десяти, через закрытые двери моей комнаты (я так и не спал), слышу, как она подымает Полинку. Тоже ни минуты не спала.

И папа не спал: он, как всегда переживает больше всех - больше всех боится всего, что связано с авиацией, а тут внукам и их родителям предстоит не один, но два перелёта.

За окнами тьма, точно какой-нибудь декабрь и мир окутывают непреодолимые покровы тайны.
В ранних отъездах есть что-то архетипическое. Манящие и пугающее.

Дело даже не в воронках, память о которых бегает в крови каждого, но уже в твоём собственном детском опыте: пока был мал и ещё помещался в сумке, родители-студенты постоянно куда-то летали.

Почему-то именно ночью - на Украину через Москву или на Чёрное море: ночь советского застоя страшной уже не была, была романтичной, манящей приключениями…

Тьма обнимает. Делает общностью. Единым телом. Сама пластилин, всех делает пластилином.

Collapse )
Лимонов

Нечаянное будущее



Будущее возникает в аэропортах из микса техногенки, неожиданно уплотняющей пространство и пустоши вокруг.
Аэропорт всегда окружён пустыней, пустошью, пространством, запущенным в собственное, никем не контроли руемое развитие. Долгие взлётные поля с взлётными полосами подвешивают эту самую пустоту, стучащуюся от огромные окна залов ожиданий, точно демонстрируя точку перехода из настоящего в будущее – куда, собственно, и исчезают самолёты, поднявшись в небо.
Конечно, всё, что нас окружает, автоматически бежит из прошлого в пока ещё пустую, никем не заселённую неочевидность, но именно в пунктах прилёта звенящие (крупнозернистые) зарницы грядущего начинают проступать отчётливыми знаками.
Вот в метро нет никакого ощущения будущего, время здесь закольцовано и бегает по кругу; а в аэропортах – самое то.
Причём, этого ощущения нет на вокзалах, никогда не закрывающих фортку, вторую скобку, вечно воспалённый зев, а в аэропорте ты почти автоматически становишься беглецом за временной горизонт со сросшимися на переносице бровями.

Collapse )
Метро

В рабочий полдень


В моем редакционном кабинете стоит шкаф, под завязку забитый книгами, доставшимися по наследству.
Чего здесь только нет! На вскидку вытащил Гослитиздатовские "Униженные и оскорблённые", 1946-го года издания, "Писатель и самоубийство" Г. Чхартишвили и толстенный том стихов Беллы Ахмадулиной.
В недрах осталась пара собраний сочинений, каталоги (например, "Сотбиса" и самой большой ретроспективы Олега Кулика), масса нарядно изданных переводных романов, которые, почти уверен, никто никогда не откроет.
Они сдулись с этой своей праздничностью, состарились в этом шкафу, задохнулись в темноте и в пыли, несмотря на ум и умы, вложенные в их написание и обнародования. Несмотря на моду и недосягаемость в совершенно недавние годы поздней советчины и тотального дефицита.
Эта импровизированная, ни на что не претендующая библиотечка, хорошее, зело действенное средство против писательского самолюбия.

***
Производственный цикл невелик, но стоять не велит. Странное, смешанное с удивлением, чувство выхода на работу в ситуации, когда вся остальная страна гуляет. Нежится под одеялом, отходит от отходника.
А погода, точно специально, дабы подчеркнуть нежилую сущность офисных помещений, выморозила коридоры и направила все ветры со стороны платформы "Красный балтиец" в окна отдела культуры.
Народу в коридорах и на этажах мало, и народ этот демонстративно вялый, сонный - пока новогодние каникулы в России не закончался все имеют право быть сонными и вялыми на законных основаниях.
За окном кричит благим матом пробегающая на цырлах электричка.
Зона отчуждения, зарубцевавшаяся возле моста, кажется, даже летом покрыта трупной корочкой, что ж о ней говорить сейчас?
"Кого дорогой этой белой на чёрных санках повезли?"

Collapse )