paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

"Dixi" и "Lulling the sun" Гия Канчели в Зале Чайковского


Небольшое «Убаюкивание солнца» (2008) для смешанного хора и четырёх ударных состоит из равных промежутков, отделённых друг от друга внушительными паузами.
Минималистская мелодия, состоящая из нескольких, на разные лады пропеваемых, фраз обрывается, точно струна, «на взлёте». Не успевая как следует развиться.
Мелодия красивая, традиционная, аранжированная вполне уместным, тактичным и аккуратным квартетом ударных. Обычно все эти шумелки в современных опусах весьма избыточны и, подчас, кажутся лишними, хотя и организуют ритм, собирая расползающиеся диссонансы в единое целое; чемпионом тут Родион Щедрин, чьи сочинения изрядно замусорены всевозможной перкуссией.
А у Канчели эти «восклицательные знаки» используются не как «знаки препинания», но как смысловые (а отнюдь не шумовые) акценты. Может быть, из-за этого?
Особенно хорош ксилофон, необходимый (совсем как у Микаэла Таривердиева) для создания атмосферы разреженного закатного света, чьи вспышки подобны воздушным или мыльным пузырям, точно каждое касание музыканта порождает («выдувает») облако правильной формы…
… мелодия прерывается, не в состоянии развиться во что-то целое, единое и неделимое. Композитор точно стесняется своей внятности, чёткости и доступности (да, чего уж городить эвфемизмы, красоты на грани с красивостью), из-за чего и рвёт музыкальную ткань на ровные лоскуты.
Хотя, и с точки зрения замысла, и с точки зрения внутренней драматургии, такие как бы отдельные панно, каждое из которых насыщено и своим ритмом и собственным светом-цветом, замысловатыми узорами, работают на конечный результат и на десертное послевкусие.



Dixi (2009), симфония для хора и симфонического оркестра, последнее на сегодняшний день сочинение Канчели, российская премьера которого, собственно, всех и собрала (зал Чайковского был едва ли не переполнен) построен примерно по тому же принципу.
Только вокруг минималистического рисунка (три шага по лестнице вверх, затем ещё три шага вверх и кубарем вниз), повторяемого через обязательную паузу, накручено-наверечно множество слоев и разработок.
Начинается всё крещендо с постоянным форсированием звука – и хора и оркестра, звучание зашкаливающего унисона определяет агрессия ощерившихся духовых.
Затем волна громкости отходит и на отмели возникает мелодия, передающаяся от разных оркестровых групп, неожиданно сводимых друг с другом (клавесин сопровождает струнные, точно отсчитывая время, щемящий, пьяцоловский аккордеон аккомпанирует арфе или солирующему меццо-сопрано) к хористам – и обратно.
Отдельные фрагменты (эпизоды или даже музыкальные сцены) идут как бы внахлёст, точно волны, которые, порой, расступаются, уступая место барочным мизансценам с солирующей флейтой, символирующей хрупкость мирной жизни и традиционной европейской эпистолы.
Порой, мелодия спотыкается о паузы, порой обрывается, точно плёнка, иной раз музыка переливается через ограничение тишиной и тогда пауза будто бы захлёбывается.
Толща музыкальной воды расступается, чтобы снова сойтись и захлебнуться в агрессии, в шуме чего-то чужеродного.
Дабы после всеобщего горя (терактов, техногенных или природных катастроф, войн и конфликтов) трепетно и нежно, рассветными лучами, что зарождаются в скрипичной группе, затем передаются женской части хора, чтобы растворится в ней (или наоборот) вода в этом колодце жизни, по капле, по капле начала собираться снова.

Или же так: эта нежная, чувственная, не стесняющаяся быть сентиментальной, музыка похожа на ожог, точнее, на рану от ожога.
Когда корочка становится слишком толстой (громкой), её сдирают и тогда новая, едва наросшая розовая кожа, натягивается и пульсирует. Затем матереет, рубец остаётся, всё менее и менее видимый и тогда его расцарапывают вновь.
Канчелия движется примерно в том же направлении, что и Пярт (между Dixi и Четвёртой Симфонией Пярта возникают мосты вполне осознаваемых перекличек; примерно такую же музыку хотел бы сочинить Рыбников), пытаясь (весьма удачно, убедительно) показать, что духовная музыка возможна и в современном мире.
Просто сегодня она должна быть немного иной – отнюдь не медитативной и сокровенной, но такой же подвижной, динамичной и клиповой, как носители нынешнего сознания.
Другое дело, что Пярт, точно так же намеренно нагнетающий красивости на пределе человеческого восприятия, персонаж надмирный, неземной, а Канчели очень хорошо (как мне показалось) знает своего слушателя.
С его мобильными телефонами, очередями в туалет и в гардероб, толкотней в метро и мыслями о куске мяса во время звучания самых патетических и проникновенных моментов.
Именно поэтому звучание его должно быть мощнее мыслей о еде и сексе, мощным, волевым усилием буквально выдирая органы чувств из привычных пазов. Отсюда – масштабность, грандиозность, доходящая до дрожи и слезоточивости, ибо слаб человек, отнюдь не каменный и легко поддаётся на манипуляцию.

Нынешнего слушателя следует глушить как рыбу, иначе не хватишь (на чём, собственно, и погорел Рыбников, говорящий не своим голосом и не на своём языке).
Но надо отдать должное – при всём разнообразии приёмов и ухваток Канчели нигде не переходит границ вкуса, всё, что он придумывает, математически ровно распределяя по партитуре, оказывается уместным – и выстреливает единственно верным образом.
Монтажу и монтажным склейкам Канчели учится у кино, у фон Триера, феноменально жонглирующий чужими эмоциями.
Dixi задумывался для исполнения в одной программе с Девятой Бетховена и выглядит эпилогом привычной антропологической модели.
Об этом говорит и сам композитор: «Поскольку, однако, полностью отгородиться от мира я не способен по складу души, в моей музыке стали привычными резкие динамические контрасты – всплески отчаянья и взрывы гнева, которые я всеми силами стараюсь обуздать…»

Традиционный гуманизм более не работает, большой стиль закончился вместе с чёрно-белой однозначностью. Вот уже и Бетховен провисает.
А Канчели воздействует, продолжает воздействовать, да ещё и как.
Не теряя, при этом, ни мелодичности, ни глубины (нынешняя доступность, отчего-то идёт об руку с поверхностным порханием).
И оказывается весьма важным наличие в мире именно такой музыки, сочинённой твоим современником, утверждающим, что гармония, пусть прерывистая и надтреснутая, но возможна. После Норд-оста и улицы Гурьянова, Буденновска и Беслана, облегчает жизнь.
Странное ощущение: после того, как сочинение отзвучало и все побежали в фойе, казалось, что в виде умозрительной летающей тарелки Dixi полетело в ноосферу и продолжает существовать.


Locations of visitors to this page



Tags: КЗЧ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments