paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Неоконченные оперы Шостаковича. Зал Чайковского


Начали с "Игроков", которые ДДШ принялся сочинять буквально на следующий день после окончания Седьмой симфонии, то есть, в 1941 году.
Замысел оперы по пьесе Гоголя оказывался схожим с замыслом "Женитьбы" Мусоргского, когда в основу либретто кладётся весь текст первоисточника; ДДШ написал пятьдесят минут музыку (работа продолжалась практически год), оборвав её на полуслове, сочинив ряд номеров в разных оперных "жанрах", начиная с увертюры.
Музыка роскошная, ассиметричная, но, при этом, весьма мелодичная, доступная, хотя и затейливая - ехидно-сатирическая, гротескная - в духе молодого и ещё непоколеченного проработками композитора.
Понятно почему ДДШ взялся именно за Гоголя - под законно-сатирическим прикрытием он мог вернуться к естественной для себя оптике, естественному дыханию. Заострённый, шаржированный рисунок классического текста давал возможности для контрабандного экспрессионизма и, размышляя над "Игроками", нужно иметь ввиду, в первую очередь, "Лулу" и "Воццека", а не синхронно работавших в СССР соцреалистов.


Понятно, так же, почему "Игроки" не были закончены - каскад кульминаций и ложных финалов, в отсутствии скреп либретто, делал драматургическую основу рыхлой, рассыпчатой.
Отсутствие темы любви, заменённой темой карточной игры (для неё ДДШ сочинил особенно напряжённый, плотный ансамбль для четырёх солистов, поющих внахлёст и перебивающих друг друга) и страсти с метафизическими поклонами в сторону "Пиковой дамы", уводит привычный для штампов оперный дискурс в сторону открытого эксперимента.
Конечно, "Игроки" это вам не "Тайна Эдвина Друда", здесь-то, как раз, понятно куда всё драматургически движется и чем должно закончиться, но самодостаточная, отнюдь не иллюстративная музыка ДДШ, позволяющая оркестру жить своей, автономной жизнью, входит в противоречие с литературной основной.
Вязкие диалоги и не купированные диалоги, разукрашенные изобретательными музыкальными изображениями, достаточно предсказуемы, почти знакомы, тогда как музыка каждый раз изворачивается то изнанкой, то особенной выдумкой, становясь всё более и более непредсказуемой; всё сильнее и сильнее [и, едва ли не буквально] отбиваясь от дирижёрских рук.
Выходят странные лабиринты умозрительных расхождений, более подходящие инсценировке Кафки, нежели Гоголя.
Да, это было бы идеальным решением - и для ДДШ, и для нынешних слушателей - "дать Кафку" и запеть по-немецки, на совсем уже непонятном языке. Ибо то, что творили солисты, представлявшие Центр Оперного Пения Галины Вишневской пером описать невозможно.

Даже не знаю, что было хуже - актёрский наигрыш, многократно увеличенный многочисленным реквизитом, совершенно излишним в концертном исполнении, кичливо-нелепые костюмы, избыточные рисунки ролей, под завязку забитых мелкой пластикой, ненужными движениями, или же дикция большинства певших - с огромным количеством перловой каши во рту. Причём, каши позавчерашней, с комочками. Выходило как в заштатном, провинциальном ТЮЗе, где недостатки исполнения пытаются закричать, затоптать, загримасничать.
Уж лучше бы не пели, не мешали музыку слушать.
Точно незаконченность опуса оказывается индульгенцией, и можно творить всё - и певцам, с их заштатными, запредельными прихватами, и оркестру Парижской консерватории (впрочем, дирижёр Ярослав Ткаленко - певцам человек, можно сказать, родной, он тоже из Оперной Школы Г. Вишневской), достаточно корректному, точному, но играющему без блеска, без харизмы, так, как надо, лишний раз подчёркивая и складывая из всех составляющих тотальную неокончательность.
Точно так же, даже ещё более концептуально решили исполнение восьми номеров, оставшихся от оперы "Большая молния", начатой на либретто Николая Асеева приблизительно в 1935м году (сочинение это, занявшее примерно двадцать минут превосходной, отборной, феерически богатой музыки не имеет даже порядкового номера).
Здесь к тем же самым солистам, что и в первом отделении, добавился ещё и камерный хор Бориса Тевлина, возникающий в партитуре уже в увертюре. Хористов заставили махать кумачовым лозунгом "Вся власть советам", танцевать что-то вроде твиста и махать профилями Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса.
А потом, словно бы не веря в великую силу искусства, включили экран с чёрно-белыми кадрами из фильмов Александрова (парадный парад на Красной площади) и документальными кадрами триумфа ДДШ в БЗК. На заднем плане мелькнуло лицо Ростроповича, крупным планом показали аплодирующую Вишневскую, понятно), из-за чего представление редко исполняемой музыки окончательно превратилось в соц-артистский утренник.

Совершенно, зря. Ибо музыка "Большой молнии, сочная и барочно избыточная, яркая и удивительно пластичная (волосками на коже чувствуешь желание композитора быть понятным, однако, даже и в схематичности своей, мастерством своим гениальным, убирающим всех прочих с первого же такта) звучит живее всех живых и современнее всех современных. Ну, почти всех.
Вивисекция, которой добровольно подвергал себя ДДШ, взявшийся за либретто Асеева примерно в ту же пору, что и за "Светлый ручей" (из-за чего между оперой и балетом возникает масса сюжетных параллелей и музыкальных перекличек) оборачивается постмодернистским центоном весьма актуальным примером совмещения приятного с полезным - броской танцевальной доступности со сложноподчинённым симфоническим устройством.
ДДШ легко выдаёт на гора то, чего не хватает многим нынешним авангардистам, ушедшим в модерн-модерн и потерявшимся в его атональных складках.
Тем более, что оркестр Парижской консерватории, которому особенно хорошо удаются разбеги, набеги и кульминации, вроде бы, разошёлся и зазвучал на всю свою юношескую мощь. Оклемался и оправдался, значит.

Тем более, что второе отделение (концерт проходил в рамках программ года Франции и России) начали с Первого фортепианного концерта Мориса Равеля (1931), исполненного солисткой Йедам Ким под руководством маэстро Александра Блока.
Равель, начавшийся с джазовых синкоп и сдвигов, во второй части выдал ожиданно умиротворённую неоклассику с парой смещённых позвонков, обернувшись вдруг этаким "Рахманиновым".
Как если бы Рахманинов играл Стравинского. Как если бы Стравинский дирижировал Прокофьевым.
Каждый раз поражает умение французских композиторов каждую финтифлюшку превратить в гимн средиземноморской неге, любую вещь-в-себе расширить до размеров маленькой вселенной, неглубокой (никакого трагизма), но убедительной и достоверной. Как в парижском метро прокатиться.
Особенно разительным контраст выходит если концерт Равеля, игравшийся Йедам Ким скупым, закрытым звуком, окружён двумя оплавленными глыбами советской музыки, залихватской, удальной, размашистой, трагической в корневой основе, раскосой.
Вот уж точно, год Франции в России и России во Франции, идеально спланированная программа которого высекает искру из контраста, хотя и недостаточно броско исполненного (качество самой музыки искупало огрехи исполнительства (особенно когда певцы не пели, благо оркестровых номеров и в "Игроках" и, особенно в "Большой молнии" достаточно), выстроившись в изыканную, на ценителя, программу, которую оценили не все - исход из зала шёл постоянно).
Как если после ретроспективы Моне в Гранд Пале оказаться на выставке Левитана в Третьяковке. На Крымском валу.



Locations of visitors to this page
Tags: КЗЧ, Шостакович
Subscribe

  • Слово дня. Саккада

    Процесс чтения с биологической перспективы — это не непрерывное движение глаз по тексту, а быстрые движения глаз, которые называются «‎саккадами»,…

  • Слово дня. Пентименто

    Пентименто - это один из художественных приёмов, используемых художником, когда он хочет внести в своё произведение более или менее значительные…

  • Слово дня. Вёдро и сувои

    Из "Господ Головлёвых", щедрых на старинные, витиеватые слова (одно " умертвие" чего стоит), решил отметить два пейзажных. " И плодовитый сад,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments