paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Выставки Моне в Гранд Пале и в Мормоттане

57.44 КБ



Выставка Моне в Гранд Палас (более 200 картин со всего света, хотя большинство из них, всё-таки, из Д’Орсе) расположена хронологически и тематически.

От первых пейзажей к обретению собственного, ни на кого не похожего подчерка, через круговую оборону портретов, натюрмортов и завтраков на траве (отлично смотрится эскиз из Пушкинского, а эрмитажная «Дама в саду» и вовсе угодила на афишу) к последним путешествиям и, наконец, к остановке в Живерни, с бесконечными рядами кувшинок и японских мостиков.

Первая часть выставки заканчивается портретом Камиллы в гробу, подпись которого имеет необычное утолщение на хвостике в конце последней буквы.
Обычно Моне подписывал работы размашисто, а здесь ещё и жирно; последняя капля в t сделана им каплей в виде сердечка.

Другой акцент поставлен на Руанских соборах, квинтет коих перевезли в полном составе из соседнего Д’Орсе (другие музеи своими шедеврами не поделились).
Напротив них выставлена похожая серия Роя Лихтенштейна, состоящая из едва понятных очертаний Руанского собора, распадающегося на пиксели.

Странное ударение именно на эту серию, тем более, что на выставке есть роскошные лондонские полотна с Темзой и парламентом, венецианские работы, масса шедевров из Живерни. И странная честь именно Лихтенштейну, единственному нарушителю монополии.

Проблема в том, что проведя весь этот год с Моне, я ходил от картины к картине как от одного листка календаря к другому. Практически все работы оказались знакомыми, многие уже описанными, обсмотренными и засмотренными.
Вышел год, спрессованный в пару часов осмотра и очереди в музей.

Про очередь, "хорошо описанную и показанную Светой Храмовой" отдельно, так как стоял я два часа; сначала под солнцепёком, делая вид, что принимаю солнечные ванны, затем в тени.
Под музыку кларнетиста, который ставил диски с барочными концертами, поверх живьём накладывая сольные партии.
Он что-то такое острил, пользовался популярностью, ему кидали монетки.

Очередей было три – посредине: безбилетники, типа меня (таких большинство); слева люди, заранее купившие билеты (по абонементу или в специализированных кассах); наконец, справа, юзеры, заказавшие билеты по интернету (что, по идее, должен был сделать и я, да понадеялся на русский авось).

Безбилетников запускали мелкими порциями каждые полчаса, интернетчиков чуть чаще, люди с билетами и приглашениями прорывались чаще всех; шли бесконечным потоком, струились ручейком школьники и даже дошкольники, инвалиды всех мастей, старики и родители с детьми.

Я сначала думал, что пускают по мере накопления, но, вскоре, обратил внимание на отсутствие закономерностей в порядке пропуска и высчитал иной алгоритм работы чернокожих секьюрити.

В конце концов, решил я расслабиться, это не самые плохие два часа в моей жизни: тепло, светло и мухи не кусают, Париж, вид на Елисейские поля, багряные и золотые платаны, музычка, предвкушение сытного обеда…
Ворчать на охранников не следовало, так только как, попав внутрь, я оценил нужность их работы: в полутёмных, полуобморочных залах – не протолкнуться; картин почти не видно, людские потоки, постоянно замедляясь, создают пробки и водовороты, из-за чего картины выглядят даже не окнами, но иллюминаторами, в которых проносятся знакомые виды.

Остаётся лишь, поставив очередную галочку, кивнуть очередному знакомцу и, влекомому потоком, прошелестеть подошвами к очередной выгородке.
Так что контакта не вышло. Пресновато получилось и, почему, я понял на следующий день, собравшись в Музей Мормоттан, где только что закончилась выставка «Моне и абстракция» с большим набором параллелей между тем, что делал Моне и творили, ну, скажем, абстрактные экспрессионисты –от Поллока до Ротко, от моего любимого Готлиба до обязательного для Франции де Сталя.
Не какой-то там Раушенберг, непонятно откуда взявшийся, но целый спектр влияний и параллелей; взвешенный и утончённый.

Мормоттан, находящийся в стороне от привычных туристических тропок, выглядит в эти «Дни Моне» едва ли не диссидентом, демонстративно не участвуя в торжествах, посвящённых юбилею, но показывая свою привычную экспозицию.
Моне там примерно в два раза меньше, чем в Гранд Пале, зато Моне здесь отборный и единым внутренним контекстом связанный.
Одно дело сборная выставка, отдельные пазлы которой рассыпаны от Канберры до Бостона (первая картина, на которую я обратил внимание была из Метрополитен-музея: приморская набережная, некогда гастролировавшая в Москве на выставке, посвящённой визиту Никсона), другое – когда их передаёт в музей из ателье отца Мишель Моне.

Это означает, во-первых, что в Мормоттане висит личный выбор художника, накопленный годами безутешной работы, а, во-вторых, что именно здесь и нигде более наиболее полно и представительно показан самый поздний, позже уже не бывает, период жизни в Живерни.
То, что обычно почему-то не показывается.

Серийность Моне, хорошо показанная как в Гранд Пале, так и в Мормоттане, оборачивается раскадровкой, поэпизодником какого-то бесконечного, как «Война и мир», эпоса, где люди смешиваются с природой, становятся частью природы, тогда как сама природа, растения и ландшафты, одухотворяется, согреваясь теплом человеческого взгляда.

Я специально навещал места, которые рисовал Моне, сравнивал картины и действительность, не сильно изменившуюся с тех пор.
Если эксперимент в Овере, где репродукции Ван Гога поставлены радом с объектами, им изображёнными, показал степень душевной муки, отлитой в ломаных искажениях линий, то Моне, напротив, весь такой из себя душеподъёмный, душеполезный.

Со стороны может показаться, что Моне слепо копирует то, что видит, но именно коллекция Мормоттана, полная работ в стиле Поллака, на которых реальность уже более не опознаётся, говорит о том, что точность передачи того, что вовне – не самое главное; куда важнее передать то, что внутри.

Экспозиция Мормоттана открывается стогами и набором разнобойных ранних и срединных пейзажей; здесь же, в отдельном затемнённом зале висит главное сокровище первого этажа – картина, давшая название целому эстетическому (если не сказать больше) направлению.
Эмблема музея – пейзаж с будто бы вклеенной в него вместо солнца оранжево-красной монеткой; не шедевр, но случайное стечение обстоятельств.
Начинается Мормоттан залами ампирного особняка, в котором совершенно по салонному развешаны работы Моне, посвящённые семье и своему кругу; тут же Ренуар, Писсаро.
Это, скорее, не художественная, но историко-биографическая часть, интересная показанными альбомами Моне с рисуночками, горсточкой пастелей (Моне почти всегда писал маслом), целым залом большеголовых карикатур, письмами, двумя выставленными в палитрами, поверхности которых изрешетили марсианские каналы крокелюров; совсем как на картинах.

Но для того, чтобы хапнуть полного счастья следует спуститься по деревянной лестнице вниз, в подземный низкорослый бункер, приблизительно поровну поделенный между брызжущими в разные стороны мазками «живописи действия», изображающей лишь приблизительно угадывающиеся мост и садовую арку – и кувшинками, сгустки которых плавающие на разреженной поверхности, тоже стремятся к композиционной вычурности, основанной на пустоте.

Если наверху мы видим вполне традиционного бытописателя, то под землей сосредоточены куски модернистской прозы.
Представим, что Лев Толстой не ушёл в Остапово, но дожил бы до времён Пруста и Кафки, Джойса.
Головокружительная, разумеется, эволюция, вполне понятная и объяснимая в каждой зафиксированной точке, но едва ли обозреваемая, обозримая когда ты осознаёшь

По сути, все эти последние десятилетия в Живерни, характеризуемые какой-то вопиющей ненасытностью, бегством в работу, бегством от жизни и страха смерти, побегом от старости и немощи (работаю, следовательно, существую) привело Моне к открытию технологии автоматического письма, вечность спустя востребованную сюрреалистами.

Письмо, опережающее рассудок; рука, служащая продолжением глаза и, подчас, заменяющая глаза (особенно после операций катаракты), влияет на изменение привычной манеры.
Тот случай, когда качество переходит в количество, а количество – в качество.

Понятно, что сравнение Моне и Толстого – метафора; однако, в ней много точно (и чем дольше я об этом думаю, тем сильнее в этом убеждаюсь) описывающего разницу между французским и русским искусством и, соответственно, между двумя странами.

То, что в России взяла на себя литература, во Франции безраздельно принадлежит живописи.
Моне, как один из главных гениев, эпиков и философов своего времени (между прочим, большей частью совпадая с толстовским) увидел, обобщил и выразил разлитую в воздухе гармонию.
Другое дело, что мучению и поучению он, нет, не противопоставляет, но предлагает созерцание и наслаждение. Покой.

http://www.monet2010.com/

Tags: Моне, Париж, выставки, искусство
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments