paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Живая Пермь. Лебединое озеро


Любой новый город становится немного "своим" только к самому отъезду. Вот ты приезжаешь, начиная внутренним навигатором настраивать пересечение внутреннего пространства с внешним.

Пермь стекает к воде, с другой стороны, она вытянута вдоль реки, возможны и параллельные передвижения (вот как у меня в эти дни), возможны и перпендикуляры (как в прошлые мои приезды). Просто чем больше ходишь, тем сильнее нарушаешь линейность геометрии и географии; обустроившись, начинаешь экономить силы, сворачивая раньше, нежели раньше; подрезая углы.
Ведь пафос - в умении экономить усилия, в обустраивании своих маршрутов, которые, в конечном счёте, сплетаются в кокон, способный укрыть тебя, защитить от чужака.
Это важно, ведь приезжаешь ты настороженный, закрытый, так как любое обстоятельство способно вывести тебя из шаткого равновесия.
Но когда привыкаешь находиться тут немного открываешься; тем более нельзя же всё время находится в напряжении. Никто не выдержит.
Центр Перми застыл в полистилистическом разнобое, ни одна линия не выдержана - купеческие насупленные особняки чередуются с вкраплениями модерна и конструктивизма, фасадами, искорёженными вывесками, зелёными провалами, вставленными искусственными зубьями новостроек, нарушающих милую, мирную двух-трёх-этажность, соразмерную человекам.

Эти пространства зияют гнилью заваленных бараков с пустыми глазницами, разомкнутых в густую летнюю зелень, с видами направо и налево, когда возникают новые дивные дивы - виды углубившихся в сон улиц, маленьких переулочков, тяжеловесных троллейбусов.
Ну и конторы, конторы, ну и магазины. Хотя люди важнее: несколько встреч и вот ты чувствуешь себя внутри Санта-Барбары - в том смысле, что начинаешь проникаться местными обстоятельствами; в том смысле, что у тебя возникают знакомцы, каждый из которых вытягивает тебя на территорию собственных маршрутов.
Тем более, что жара, тем более, что зной и если ветра нет, то идти никуда не хочется. Но ты идёшь, ноги так же важны, как и глаза; на третий день этот город размят, точно балетная партия; когда твоя собственная партия гудит в ногах.
Кстати, о балете.


Поскольку, балет - известный пермский специалитет, пошли вчера с Ириной на "Лебединое озеро", а на что же ещё?
Странное, конечно, ощущение от архаичной структуры с вставными танцами и дивертисментами, когда на одну нарративную сцену идёт целый выводок номеров - совсем как в виктюковских "Служанках".
Лучше не будем про оркестр, скажем про зрителей и про танцоров. Зал переполнен так, что кондиционеры не справляются. После второго антракта места остаются занятыми, такими же внимательными и щедрыми на аплодисменты. Сразу видно, что балет - известный пермский специалитет, за десятилетия кружения воспитал свою публику, став для неё сущностной необходимостью.
В "Анализируй это" де Ниро предупреждает психоаналитика, что, мол, если ты сделаешь меня педиком, то, мол, за это получишь, поквитаемся. В Перми балет - не сфера отдельной социальной категории: несмотря на специфичность языка искусства, несмотря на актуальность в сознании горожан архаических пластов сознания (о которых говорил вчера Володя Абашев в кафе "Шоколад"), а, может быть, и благодаря ему, балет оказывается формой духовной жизни. Привычной и, оттого, безопасной. Пример того, как любое многолетнее усилие оборачивается инфраструктурой, как внешней, так и внутренней.

Ведь если дистанцироваться, что такое "Лебединое озеро"? Странная, на сказочных архетипах, построенная вычурная (ни слова в простоте) история любви. Мечты как любви. Любви как мечты. Естественная для романтиков раздвоенность и бегство от реальности, оборачиваются конфликтом между долгом и сутью человека, идущего по тропе собственной синдроматики.
Царство симметрии (чуть позже вдохновившее Баланчина на неоклассические вариации), поддержанное общей подтянутостью кордебалета, превращает "Лебединое озеро" в историю множеств, противостоящих единичным (персональным) усилиям.
Раз уж здесь так важны синхронность и соединённость многих тел в одно единое и протяжное, протяжённое - как берег Камы; вот все и тянутся соединиться в единой строй, в такой ряд, который не оттеняет, но противопоставляется усилиям солистов.

Поскольку персмкий балет собаку на классике съел, то и "Лебединое" здесь особенное - поставленное Натальей Макаровой с вкраплениями хореографии Фредерика Аштона и сумрачными декорациями Питера Фармера: четыре перемены декорации, одна темнее другой, подобно полотнам Ротко, погружают зрителей в логику бессознательных процессов, наложенных и спровоцированных соединением гениальной музыки Чайковского и танцев Петипа и Иванова.
Вот уж кто точно и чётко слышит и слушает музыку, находя идеальные пластические эквиваленты музыкальным ритмам и чреде мизансцен.
Отшлифованное десятилетиями ежедневного служения, это ритуальное действо уже давным-давно потеряло свой истинный смысл - совсем как католическая месса или же православные песнопения. Осталась полая форма - крайне хрупкая, изящная, эзотерическая, которую невозможно прочитать, на неё можно лишь откликнуться своим внутренним состоянием.
Десятилетия показов расставили единственно возможные акценты - тот странный случай, когда рутина оказывается, нет, не спасительной, но единственно возможной формой служения; каноном, внутри которого каждый обретает свою единственную свободу. Ну, или не обретает.

Пермяки танцевали достаточно экономно, если не сказать тяжеловесно. Общая выучка делает кордебалет, подтянутый и собранный, важнейшим участником сюжетных коллизий. То есть, здесь хорошо то, что даётся школой и на века вбивается в тела на бессознательном уровне. Куда похуже индивидуальные усилия, зависящие от работы (творчества) конкретных людей (солистов).
Важно зафиксировать, что игра в императорское, придворное зрелище, достигает в кульминационных моментах игрушечной дрожи и изморози кожной изнанки, ради чего, собственно и следует выдерживать этот почти трёхчасовой марафон.
Изморозь эта возникает независимо от конкретного исполнения балета в конкретном театре на конкретном показе - сначала Чайковский, затем Петипа с Ивановым задали такую мощную матрицу, что она проглядывает сквозь любые исправления или же искажения и продолжает волновать.

Но зрители, мне интереснее про них, приникших к архаике зрелища, таким чудесным образом наложившимся на общую пермскую эпистолу. До спектакля мы говорили с худруком оперного Георгием Исаакяном (в этот день получившим предложение возглавить театр Натальи Сац)и он рассказывал о грядущей постановке бетховенского "Фиделио", которого будут показывать в музее Гулага, основанном в лагере. До этого пермский оперный показывал премьеру оперы Александра Чайковского "Один день Ивана Денисовича", который тоже (была такая идея) первоначально хотели играть на территории Пермьлага, но одумались, дабы не множить фальшь: оперный лагерь на фоне натурального не мог выглядеть органично. А вот мощное и изысканное "Фиделио", по принципу контраста, лагерю не помеха. Точнее, лагерь не помеха "Фиделио", будто бы прилетающего сюда с другой планеты.
Это я к тому, что пермское "Лебединое озеро" идеально накладывается на пермскую ментальную матрицу с бурлением её глубинной хтони, отчего языческий сюжет с птицами и Злым Гением осознаётся как естественный и почти родной.
Всевидящее Око
Tags: Пермь, балет, театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments