paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"В Москву! В Москву!" Франка Касторфа. Открытие Чеховского феста

Теперь, спустя ночь, этот спектакль, собравший на открытии Чеховского фестиваля весь цвет столичной режиссуры, от Шапиро до Фокина, от Захарова до Женовача и Житинкина, кажется сном, комканным душным кошмаром без выхода; без конца и без края.
Спектакль длился (без учёта антракта) чуть больше четырех часов, народ уходил пачками, рядами просто; но оставшиеся редкие головы устроили овацию этому странному эксперименту, напоминающему методику Сорокина: как если бы Владимир Георгиевич переписал бы Чехова своими словами, ну или поставил бы его "Три сестры", запустив под кожу пьесы свои вирусы...


На сцене справа стоит деревянная, свежеструганная веранда, поднятая деревянными же сваями над сценой примерно на метр; это "барский дом"; левую часть сцены занимает едва сколоченный остов крестьянского дома.
Изба или барак с печкой посредине.
На всю заднюю стену сцены повешен рисованный задник с соснами - этакий Шишкин.
Посреди соснового леса висит большое табло, на которое проецируют титры с переводом немецкой речи.
Крупные буквы на фоне русского пейзажа выглядят примерно так же как запретительные надписи на картинах Эрика Булатова: экран невесом, невидим, поэтому буквы точно парят над лесом. Ну, или же в лесу.
И ещё мне очень нравится, что на полу сцены - лужи. Настоящие, а не нарисованные.

Спектакль начинается более или менее традиционно - с первой сцены "Трех сестёр": общество собирается на веранде праздновать день рождения, эскизно намечается расстановка привычных межличностных подтекстов, традиционные костюмы, хотя сразу же обращает на себя внимание шаржированно-гротесковая манера даже не говорить, но выкрикивать реплики.
Чехова здесь играют как Брехта, не переживая, но изображая. Без вживания, шаржируя и намеренно переигрывая. Пока непонятно для чего.
Замысел окажется более проявленным при появлении Кулигина, который двигается как на шарнирах, прилизан и напомажен и произносит все свои реплики по-английски.
Все, как ни в чём не бывало, говорят с ним по-немецки, а он по-английски. Утрированно и смешно.

Ну, да, ну, да, чеховский текст, де, настолько заезжен, что необходимы несколько слоёв остранения для того, чтобы хоть как-то освежить восприятие.
Мало нам того, что первый уровень отчуждения задаёт утрированный немецкий с детальным проговариванием имён-и-отчеств, а вторую - графический, светящий русский язык титров с репликами, редуцированных до самой крайней степени, так нам ещё предлагают и третий - вавилонское смешение языков: в дальнейшем, некоторые монологи будут произноситься по-русски, целые куски пьесы окажутся переведёнными на французский.
Четвёртый уровень отчуждения проявляется через постоянное балансирование разных форм игры, смешивающих детальное психологическое проживание с какими-то запредельными гротескно заострёнными выкрутасами, монологи со слезой чередуются здесь едва ли не с мультяшным, мультипликационным мельтешением, из-за чего к финалу все персонажи превращаются в героев комедий братьев Коэнов - каждый со своим персональным уродством, сдвигом или странностью.

Я, между прочим, и сам, в 90-е годы предлагал персонажам приквела к "Вишнёвому саду" говорить друг с другом по-японски. Ну, если быть честным, не всем, конечно, а лишь Шарлотте, акцентируя, таким образом, её одиночество и тотальную отчуждённость всех от всех, от всего.
С той поры прошло немало лет.
Приятно опережать.

После появления Кулигина, который большую часть постановки просидит, невидимый, за верандой, где у него стоит пианино и где он по-таперски сопровождает действие живой музыкой, "В Москву! В Москву" словно бы съезжает с привычной колеи, с натоптанной десятилетьями дороги интерпретаций (хотя бы самых радикальных) и вываливается (едва ли не буквально в открытый космос).
Андрей и Наталья сбегают ото всех с веранды в барак, где у них постель, начинают заниматься сексом.
Они усталые, давно живущие вместе супруги, у них есть уже ребенок (Бобик в коляске, стоящей рядом), жена устала на дне рождении, муж хочет, пристает, ставит жену раком, из-за чего немецкая речь окончательно превращается в подобие звуковой дорожки, украшающей порно-ролики.
Персонажи скрываются внутри барака, среди досок, которые на протяжении всего спектакля, будут рушиться и выламываться (пожар, пьяные оргии, погромы), но мы видим всё, что происходит на лежанке в углу потому что вдруг оживает экран, на который транслировались титры: теперь на него, через видеокамеру, транслируют на крупных планах всё то, что происходит в супружеской кровати (ну а титры накладываются поверх изображения).
Вокруг избы бегает оператор, постоянно меняя ракурсы, но, чаще всего, давая крупные планы лиц, искажённых страстями.
Лицо Натальи, к бедрам которой приклеился муж, едва ли не тычится в камеру. Эффектно.

И это, и в этом - пятый уровень отчуждения от чеховского мира и от привычного текста, который постоянно разбавляется отсебятиной.
Видео будет включаться и дальше, потом отключаться и выходить на авансцену.
А некоторые сцены и вовсе будут происходить едва ли не за кулисами - на задах веранды и транслироваться в прямой эфир.
Из-за чего милые чеховские герои будут казаться зловещими, в духе "Бесов" Достоевского, заговорщиками.
Пять минут экранного закулисья, десять, пятнадцать - такое ощущение, что Касторф не ставит спектакль, но снимает его видеоверсию, сделанную по всем технологическим законам этого сырого и холодного вида искусства - с отсутствием швов, с затянутостями, драматургическими провалами, неожиданными всполохами и нарочитой ассиметрией планов, взятых дрожащей, догматической камерой.
Причём, чаще всего видеотрансляция идёт параллельно действию на веранде, где своя "свадьба", тогда как у видеореальности, ведущей репортаж, ну, скажем, из барака, своя.
Очень интересный, между прочим, контрапункт выходит: когда слова о безумной любви накладываются на изображение курящей, толстой старухи или пьяного, в лёжку, молодняка.

Но и это ведь ещё не всё. Дело в том, что в бараке, время от времени, возникает какая-то своя жизнь. В постановке, помимо канонических "Трёх сестёр" задействована ведь ещё и инсценировка чеховского рассказа "Мужики", который тоже разворачивается по какой-то своей траектории.
Ресторанный лакей на старость лет, вернулся из Москвы в родную деревню и застал там полный раздрай и крайнюю степень морального и нравственного падения, разложения даже.
Так вот сам этот рассказ вынесен как бы за скобки (его начальные абзацы по-русски, постфактум, рассказывает одна из актрис, причем на фоне закрытого занавеса), а атмосфера ужаса бедной и убогой, убитой жизни не только сохранена, но и расписана на вполне объёмную партитуру с участием видео.
Какие-то странные парубки и хамоватые девки, бьют друг другу морды, валяются и гваздаются в отбросах, пьют, устраивают пожар (из-за чего в видеотрансляцию вмешивается несколько минут новостного выпуска с НТВ), делят имущество и, разумеется, мечтают попасть в Москву, которая видится им раем небесным.
Надо сказать, что во втором отделении некоторые из персонажей "Мужиков", таки, в Москву и попадают, где одна сестра, уже ставшая проституткой, отправляет на панель другую то ли сестру, то ли дочь, устраивая, при этом, третью в Метрополь, уборщицей.
Да, именно, в этот момент, кстати, рисованный задник с соснами, падает, обнажая пустую белую стену сцены: иллюзии, типа, рухнули, привычный мир испарился, остались лишь деклассированные элементы, собирающиеся устроить революцию и размахивающие красным флагом, кричащие о люмпен-пролетариате и об искажении Сталиным ленинских норм партийной жизни.

Ну, да, да: низшие сословья, зеркальным образом отображают думы, надежды и чаянья дворян и всяких прочих канадцев (Кулигина, например), месят многоголовое тесто коллективного бессознательного, льют воду (в спектакле много раз обливают людей водой - ведрами, чайниками, самоварами, а во время пожара и вовсе - из натуральной пожарной кишки, протянутой из-за кулис), отчего внутри барака всё время мокро и сыро, это уже не лужи даже, но мелкое болотце, в котором все герои "Мужиков", время от времени, барахтаются.
Сложность лишь в том, что в "Трёх сёстрах" и в "Мужиках" заняты одни и те же актёры, из-за чего дискурс начинает плавать и путаться, превращая всё происходящее в какой-то единый свальный грех.
Отыграв какие-то сцены в бараке, побывав отребьем в лохмотьях, актёры вновь выходят в цивильных костюмах и произносят с веранды дозированный чеховский текст; затем действие снова кубарем скатывается на дно, где после чреды фантасмагорической мешанины видео, матершинок, театра-док и революционно-пролетарского театра, всё очередной раз возвращается в семейство Прозоровых, тоже ведь, меняющихся под воздействием драматургии, пущенной под откос: между мужскими героями возникают гомосексуальные свидания, Андрей всё время убегает играть в казино, ребенку в коляске меняют пол (Бобика на Сонечку), короче, бред.
Причём, совершенно нелюбовного очарования, хотя про любовь здесь говорят утрированно много.

Нечто подобное, кстати, тоже на Чеховском материале, делал Борис Юхананов в середине 90-х. Объявив "Вишнёвый сад" сакральным текстом, в котором есть всё, Юхананов чередовал течение чеховского текста с внезапно вспыхивающими зонами актёрских импровизаций.
Студийцы плели чепуху, осознавая себя садовыми существами и инопланетянами, а потом вспышка импровизации сама собой затухала, спектакль вправлял вывихнутый сустав и двигался далее.
Нечто подобное произошло и у Касторфа, с одним, правда, существенным дополнением: состояния его персонажей, в отличие от юханановских садовых существ, оказываются необратимыми. Отчего странности и расхождения с каноном только нарастают.
Хронотоп разбухает на глазах, персонажи множатся почкованием и наложением стилей и дискурсов, из-за чего становится очевидным, что, во-первых, вот все говорят "Москва, Москва", а никакой Москвы не было и нет.
А, во-вторых, разложение пьесы, а не её деконструкция, как можно было подумать в начале, выполнено по Сорокинским лекалам: когда всё начинается чинно-благородно, но, затем, из-за бациллы "гнилого бридо" разваливается на куски, проложенные видеочервями.
"Три сестры" выполняют здесь роль скелета, от которого постепенно отваливаются самые разные органы жизнедеятельности - совсем как топливные баки от ракеты-носителя, хотя куда несётся эта ракета, кажется, никто не знает.
Даже сам главный режиссёр Театра Фольксбюне на площади Розы Люксембург Франк Касторф. Ощущение, что режиссёр хотел вывалить всё и сразу; всё, что накипело-выкипело и всё, что напридумывал. А придумано было много.
У братьев Стругацких есть правило одного допущения, вполне достаточного для написания фантастического романа. Можете себе представить какой фантастической оказывается квазичеховская атмосфера четырехчасового спектакля, где формообразующие придумки, каждой из которых хватило бы на развёртывание в рамках отдельного спектакля, стреляли петардами, каждые пять-десять минут.
Стреляли, но не выстреливали.

Tags: театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments