paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

И поезд вдоль ночи вагонную осень ведёт


В обыденной жизни ты редко идёшь по железнодорожному полотну, стремясь как можно скорее спрыгнуть с насыпи, мало ли что, чего. Ты или пересекаешь рельсы или же, если нет иного варианта, идёшь какое-то время вдоль, но обязательно до какой-то отметины, пунктума, поскольку все твои интересы не здесь, они лежат в иной плоскости, а здесь, возле дороги, ты оказался вынужденным образом, тропинка вывела или привела тебя сюда с тем, чтобы ты, перепрыгнув-перешагнув, пошёл далее – в ту самую свою плоскость; в те самые свои плос-кос-ти.
Одно дело прочитать роман или длинное стихотворение, другое – оказаться у него внутри; перед отъездом, ночью, очередной раз перечитывал пятичастный Ждановский цикл про поезд, в котором всё больше осень да зима, несущие свет; поскольку именно прохладные времена года проще раскладываются (раскладываются) на дихотомии, то и света/теней здесь, пока холодно, оказывается больше, чем в рассеянном свете весны или, растерянном, лета.
Поезд летит, нитка вдета в иголку, сшивающую априорные формы сознания; на каждой станции, в особенности если видна церковь или какая иная архитектурная живность, хочется обязательно сойти.


Вот только, даже не притормозив, миновали Барыш, сбежавший к нам с холма (зелёная псевдобарочная церковь, похожая на манерную бутылку полусладкого, с испорченным фасадом, к которому приаттачили вставную челюсть нового входа), подобно мальчишке в кепарике и с воздушным змеем наперевес.
Далее, по курсу, Рузаевка и Потьма, в которой, когда-нибудь, я обязательно выйду. Пока писал про Барыш, промелькнул небольшой городок и инфраструктура приусадебных хозяйств, ещё более локальная и быстротечная, чем сам городок; пока редактором исправлял написание слова «инфраструктура», въехали в лес.
Тебя везут едва ли не насильно, а, значит, ты не сам выбираешь дивные дивы, но тебе показывают кино.
Кино – это хорошо; кино – это правильно: можно отдыхать и делать вид, что ты слыхом не слыхивал ни о какой подключённости, что ты в ней не нуждаешься, что совершенно в ней не заинтересован.
Оказаться внутри хорошего стихотворения – всё равно, что проехаться на литерном; то, как он несётся по правильно организованной, разлинованной, дороге, раздвигая складки вкруг него клубящегося хаоса столпом центростремительного света.
И вот что важно: акустика, создаваемая этим самым светом – направленным, с одной стороны, и рассеянным, по сторонам.
Как если он, состав, недвижим [поскольку стихотворение впечатано в страницу книги и вагончики катренов застыли навсегда], отчего свет копится, уплотняется, создавая голографические стены вокруг, по сводам которых стекают звуки и впечатления, подобно бабочкам, летящим на свет и насекомым, разбившимся о лобовое стекло.
Вот промелькнуло и Патрикеево, ничем и никак не нарушив постепенного отхода к вечеру.
Впечатления и звуки группируются на границе света и тьмы, перехода в не-свет, застигнутые врасплох этим светом, этой всепроявляющей линзой, как если бесплотные стены, состоящие из света, расписаны фресками и заставлены растениями, играющими роль изысканной, резной мебели.
А вот деревня стоит на холме, внутри которого проложен путь, по которому мы и едем. Для них – мы изнанка холма, зарядье, а они изнанка для нас: я вижу локальные мусорки напротив каждого дома, стоящего на откосе.
У русских есть такой обычай – выливать помои напротив своего дома, но через дорогу (границу). Из-за чего, с течением времени, образуются окаменелые подтёки, полные рукотворной грязи. Для живущих в этих домах ойкумена заканчивается обрывом, а мне эти стекающие свалки кажутся следами мочи и дерьма на семейных застиранных трусах, вывернутых другой стороной.
Пока я записывал это впечатление, картинка снова поменялась и теперь мы едем не внизу, но выше всех, точно не едем, но летим на небольшой высоте, едва не задевая берёзы крыльями как тот польский самолёт.
Внизу толпятся деревья, дали, расстилается равнина, склоны которой усыпаны яркими жёлтыми цветами; теперь же ландшафт выравнивается, поезд, совпавший с «уровнем моря» проезжает мимо некогда погоревшего, но вновь заросшего леса.
Ну или это многочисленные хвойные, своей смуглой отмороженностью, да ещё на фоне ободранных берёз, создают местности погорелый бэкграунд.
Изредка в просветах между деревьев, мелькают то тропки, то шоссе.
Сейчас параллельно нам тянется ещё один железнодорожный путь, из-за чего лес отступил чуть дальше, за вторую скобку. А теперь этот второй путь опасно приблизился к нашему, однако, окончательного сближения не происходит; думаю, оно случится чуть позже, чуть ближе к станции с количеством путей больше двух.
748 км от Мск. Хвойные пропали почти, теперь берёзы прорежены ясенями да тополями. В Инде мы тоже не остановились и параллельные рельсы не оставили нас. Прошло около часа и какое-то количество прочитанных страниц, но ничего принципиально не изменилось.
А после – ещё полчаса перепадов равнин, разворачиваемых свитками, под разными углами, и станция Ночка, проскоченная на повышенной скорости, из-за чего вагон скрипит и даже покрякивает, точно в соседнес купе работает аська. Тогда как моя аська почему-то не подключается. Из-за чего я чувствую себя неподключённым. Стихотворение продолжается.
Tags: дни, невозможность путешествий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments