paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Зонтиг


Я думаю про фотографию, которая фиксирует, то есть, останавливает, мир. Я смотрю в окно поезда, мы подъезжаем к мосту через Волгу под Сызранью, Волга растекается по плоскости, затопляя неглубокие поймы, заросшие дикой и густой зеленью, образовывая как бы естественные острова, хотя они не могут быть естественными и не могут тянутся десятки минут параллельно железнодорожной насыпи, становясь всё глубже и рассеянней между собой, тогда как поезд словно бы взлетает на котурны, группируясь перед мостом, из-за чего все эти заводи на берегу, плавно переходящие в перпендикуляр великого речного потока, впрочем, едва ли не тождественного морю – своей серо-непрозрачной мускулистой стихийной стихийностью, молодцеватой игрой волн, словно бы то ли перетягивающих подводный канат или же тупо мерящихся тупой молодецкой удалью…
И всё это движется мимо окна как если в развитии, в постоянном нарастании и расширении основной темы, окутанной и овеянной лейтмотивами. И я не хватаюсь за фотокамеру вовсе не потому, что невозможно запечатлеть весь этот разбег и разброс, а потому что желание остановить реальность возникает в совершенно иных случаях. Каких?


Всё-таки, это неправда, что фотография всегда про смерть. Фотография – это всегда про театр, то есть, про овнешение внутреннего, про загон его в рамки зеркала, зеркала сцены. Должно быть, следует перечитать Ги Дебора, чтобы попытаться понять чем именно фото так уж легло на душу этому моему веку, хотя причины слияния могут быть иными (развитость техники, эмансипация каждого отдельно взятого, ощущающего себя художником, но при этом не заморачивающегося умениями, перекладывающего технические аспекты на душу техники), однако, одно очевидно – внутренняя жизнь более не хочет быть внутренней, важнее всего ей выбалтывать себя, взбалтывая события вокруг. Внутренняя жизнь хочет выбраться наружу из тьмы подземелий, лишённых языка, в том числе и того самого языка-без-языка, что нарабатывается каждым человеком в процессе формирования своей собственной нутряной культуры, никем и ничем, кроме снов, не востребованной.
Никак и ничем не маркированное пространство чистой процессуальности (река, тянущаяся параллельно железнодорожным путям, лес, лишённый индивидуальных примет, когда зафиксированное в один момент может быть а) повторено через какое-то время; б) лишённое закреплённостью за каким бы то ни было конкретным местом, место вообще, русская земля per se, тотальный стадиум, даже небо и даже облака превращает в такое же обезличенное состояние как и всё вокруг.
Необходимы этикетка, привязка, название, называние, автор выставки или книги, ну, хотя бы дневника, годится любая подсказка, направляющая направление интерпретации ну хоть в каком-нибудь направлении. Фотография всегда закреплена в пазах, иначе же она не фотография, но изображение, отбракованный мусор, брачок-с.
Фотография как любовь, как секс, как деньги, каждый имеет на неё право. Значит, нужны заранее выделенные зоны, внутри которых только и может состояться аттестация и «присвоение». Именно поэтому я и говорю о театре; не о музее, но о театре, где по обе стороны рампы сосредоточен примерно один и тот же биологический материал.
Сейчас, возвращаясь от расписания в коридоре, загруженный мыслями, я прошёл мимо своего купе, боковым зрением увидев его нутро и не узнав своих вещей; прошёл мимо него как мимо чужого и лишь секунду спустя, мысль догнала мысль: мои сумки и мой комп не спасли купе от неузнавания, но лишь то, что моё купе – самое последнее в вагоне (всегда беру именно последнее; бывалые железнодорожники знают, что оно заполняется в последнюю очередь, так что шанс проехать весь путь в одиночестве возрастает в разы).
Мы подъезжаем к Сызрани, необъятных размеров разлив заливает всю видимую глазу территорию, маяча фанерными берегами только где-то возле линии горизонта. Похоже на то, что мы тянемся параллельно реке, но это не так: Волга похожа на вену, на артерию, тогда как сейчас скорый фирменный состав «Южный Урал» окружает кавернозное тело, парное мясо, самая что ни на есть вырезка, подчёркнутая берегами и сменой цвета там, в отдалённости, где и находится историческое русло. Тоже ведь не зафиксируешь.
В Сызрани дождь и стоянка три минуты. Дневной линялый свет, не предполагающий вмешательств. В театре же важнее (и интереснее всего) границы – спектакль начинается и заканчивается. Замечено: мой личный спектакль почти никогда не совпадает с формальными, тем более, если настраиваешься на него заранее. А как же не настроиться, если делаешь выбор, покупая билеты, то есть, выбирая, то есть заранее настраиваясь на одно, а не на другое.
Что же было в реальности спектакля, пьесы ещё до того, как первые произнесённые вслух слова возвестили про необратимость? Что станет с персонажами после того, как выпорхнет последняя фраза и овеществится финальная ремарка?
Вот для чего нужны рвы, увертюра, разливающаяся Коцитом, вот к чему финальные аплодисмансы, отрезающие кусок простроченной ткани от марли, сотканной всеми последующими мгновениями.
Фотография и есть спектакль, расположенный между увертюрой и овациями, выходом на поклоны.
Сырая реальность отформатировывается мыслью. Намерением. Антропоморфный взгляд, несмотря на возможную автоматику, сам по себе уже есть мысль.
Издали, с железнодорожного холма одноэтажная Сызрань прекрасна. Вокзалы так похожи на театры, театры – на вокзалы. Ни те, ни другие не принадлежат никому, копят пыль, усталость да кислород под колосниками, удваивающий скорость распространения звуков, большую часть металлической жизни своей простаивая вне какого бы то ни было расписания.
Мама, я всё ещё учусь видеть. Видеть и есть мыслить, оказывается. В том числе, и мыслить. В том числе, оказывается, и видеть. Так хорошо, так странно…
Tags: искусство, невозможность путешествий, фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments