paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Music:

Толкунова

Люди, идеально совпадающие со своим временем, кажутся едва ли не прозрачными, призрачными: ну, что с них возьмёшь, ведь они так раздражающе естественны, так бесцветно безыскусны. Толкунова была голосом позднесоветского безвременья, то есть, голосом моего детства, существующим параллельно тому, как ты растёшь и вырастаешь.
Она как та стеклотара, которую сдавали в нашем дворе...


Пункт приёма стеклотары был центром нашего двора на улице Куйбышева (быв. Просторной) - центром архитектурным, культурным и логическим. Как раз напротив нашего первого подъезда и чтобы выйти из коробки, образованной пятиэтажками, нужно было пройти мимо этого стеклянного короба на пригорке с дверьми, оббитыми мятой жестью и многолетней немытостью окон, в которых громоздились деревянные ящики. Из дверей приёмного пункта несло кисло-сладким, перебродившим дешевым вином, а руководил учреждением дядя Коля, идеально совпадавший по внешности с актёром Бурковым и странно мирволивший к нашей семье.
Возможно, оттого, что мы никогда не создавали ему очереди, но всегда вежливо с ним здоровались, когда он, как горный орёл на вершине горы, обозревал, похмельный, окрестности с высоты лестницы, ведущей в пахучую беззубость дверного провала. А мы ходили мимо него на остановку, водили Лену в садик, думаю, дядя Коля был подпольным миллионером, из тех, советских ещё, самых-самых слежалых, железобетонных, если ещё понятно о чём я.

В прошлом году мы специально поехали с Леной на Куйбышева, где прошли школьные годы чудесные. Короб дяди Коли, заколоченный (стекло окон заменено глухой фанерой) и выкрашенный глумливой салатной краской, стоит без каких бы то ни было признаков жизни, более не выделяясь, ни пригорком, ни статью, ни скоплением местного народонаселения, использовавшего ступеньки подъёма в роли агоры.
Всё это тогда казалось таким естественным и родным без каких бы то ни было объяснений, становилось частью тебя, как выдох... ведь не замечаешь же как дышишь, и только спустя пару десятилетий, понимаешь, что так не должно быть, что так не могло быть, а если и случилось, то в качестве исключения или же вовсе чуда - заповедное доброе, тёплое и светлое детство внутри пыльной советской сказки, частью которой и была Валентина Толкунова.

Это только теперь, вечность спустя, понимаешь чем был тот отечественный эстрадный, будто бы со-природный и ни на что не претендующий эстрадный мейнстрим. И с чем его логично сравнивать. Если у них был Джотто, а у нас Рублёв. Если у них был Синатра и Нат Кинг Коул, а у нас - то, что у нас. Случилось то, что случилось, не переиграешь - как и не выпрыгнешь из скобок своего тела: то, что казалось необязательными вариантами, вариативностью, намёком, лёгким касанием - взяло и слежалось в историю. Совсем как валенок, который вот тоже, поди, проковыряй пальцем.
Я совершенно не собирался писать о Толкуновой, что мне Гекуба, но фамилия её, словно бы состоящая из прозрачного стекла или же составленная из пустых трёхлитровых банок, напомнила мне о умопомешательстве, которое вызвала её песенка "ты заболеешь - я приду, боль разведу руками", слова которой моя будущая тёща знала наизусть (другим таким хитом была "Птица счастья завтрашнего дня..."), ведь тогда если заболевали чем-то (песней, книгой, заквашиванием гриба питьевого), то всем скопом, всерьёз и надолго.

Меня просто завораживает ощущение истончения: как то, что казалось иллюзорно простым и как то, чего было обманчиво много (Пригов, например. Или Битлз) и из чего состояло само вещество жизни съёживается, если его отделить от времени, до состояния экспоната. То густо, то пусто, а то вообще ничего. А ещё я вижу себя, ну, то есть, не себя, а как если я там, внутри того прошлого и смотрю своими глазами, на всё, что там открывается передо мной. Будто бы я стою вначале асфальтовой дорожки, обтекающей параллелепипед типового детского садика, в котором взрослела Елена Бавиловна, спиной к его центральному входу, то есть лицом ко двору - кооперативная девятиэтажка и её двор слева, справа и прямо по курсу - царствие дяди Колино, из-за которого выплывает корабль нашего дома с промтоварным магазином в пристрое.
И я держу за руку маленькую Лену и в этом прошлом солнечно и тепло, как-то невероятно солнечно, потому что там, на Куйбышева, в моих воспоминаниях, царит стоит душистым столбом вечное лето.

Спокойной ночи, малыши. Вечная память!

Tags: Челябинск, физиология музыки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments