paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:
  • Mood:

Год с Моне

155.12 КБ

Вере Михайловне Оганисьян


Идёт тяжёлой поступью, ступает и навсегда в тени глаза, что не мигают
Свет идёт из ниоткуда, это город, а не чудо
И самолёт оставит след, стремительный как усики Дали
Ожиданья божья кара, неведенья тихий плен, тела каменное рабство, тень и тлен
Стога закрывают нам солнце, на фоне отсутствия которого валит снег
Нет места здесь для человека и невозможная весна
Живут ли ангелы в морозе? Под куполом тёмным и холодным, каменея на глазах, становясь твёрже трупа младенца
Страха нет и смерти нет, есть лишь долгая-долгая ночь без рассвета; холодно, чёрт, нет света. Света нет
В море плыть как в небе лететь, воду не пить, ничего не хотеть
Каждый год зима длиннее, ночь темнее, холод злее. Мы стареем, молодея, до тех пор пока не
Глаза, смотрящие внутрь, сливающиеся с фоном, ничего не говорят; тени ложатся каростой и очень хочется солнца
Живые тени за окном, в безмолвие неба втекает мой дом
Всё своим ходом, своим чередом, без солнца и неба, с тобою вдвоём
Просыпалась с неба снежная снедь; в течении суток воскреснуть и умереть
Сутки без сна, здравствуй, весна
Дорога долгая легка, пока не упирается в вечерню, уже тоскуют облака, штриховкой загнанные в вечность
Россия, конечно, опять одурела, сидит на печи и тоскует без дела, меж тем, облака опускаются ниже, а снег холоднее, а мысли всё жиже
"И речь в проказу вбита запятыми, и непривычно видеть эти тени от внутреннего солнца в нас самих"
Метель не падает вниз, но поднимается вверх; твои мечты и устремления - мосты под снегом как под скорлупой
Уходим в ночь, уходим в тень; последний промельк предо мной и нет тебя, лишь мысль, лишь только голос
Внутри зимы воздушная труба, всосавшая в себя полмира; незрячие, мы спим, средь синего и серого, под небом голубым и видом из окошка
Европу снегом замело, полмира снегом стёрто. И мы сидим и пьём мерло, пока полмира замерло в его движенье к чёрту
Туман лижит город, точно огонь, пожирая созвездия улиц и площадей, не щадит даже мост в небеса, я по этому мосту на работу хожу
Кто отнял у нас небо, упавшее ниже травы, за лето уставшее быть дырявым; небо вокруг - это город в тумане
Ответов нет. Вопросы стынут под снегом; лавина тьмы затопила город мы затопили печи руки мои обгорели, а сердце?

Тоска и стужа не дают очароваться; зелёная волна и зарево заката; мы все плывём по разным сторонам, касаясь сердцем каменного сердца
Со страхом можно жить и можно работать - со страхом как со страхом и не за страх работать, но за совесть жить
Холод, как и тепло, имеет свои цвета; запахи имеют свою густоту и наполненность; тронулись с места, тронулись; мимо проехав
Редко встречаемся, часто расстаёмся, фруктовое море на прощание смеётся
От моря прочь, от лета в ночь, в туман и тишь, которую позволишь только ночью; под куполом воды
От берега до берега; из порта в порт. Собаки нет, за кошкой кот
В полнолуние умерла Луна. У нас на руках; её собачья душа отлетела куда-то в сторону моря; можно ли молиться за душу собаки, ведь у Луны была большая душа?
Лежим, загорая, в песке, поворачиваясь вслед за солнцем, словно покойники, ждущие Мессии и воскрешения
Сегодня седые волны, сегодня холодный ветер, узоры внизу и на небе расскажут обо всём на свете
В мёртвой воде мертвый король плывёт и холодная, каменная принцесса плывёт с собакой у ног ; в храме всегда полумрак, служка уходит домой. В коморку у порта
В тени апельсинового дерева, ослепленный до солнцем до полного неразличения, в кумаре как в тумане, двигаешься на юг?
Элен и ребята вышли погулять, дом родной оставив, кухню и кровать. Одиноко в доме
Он обещает жизнь после смерти, но не обещает добра; теодицея отвращает и развращает; пора, друг мой, пора
Курбан-байрам в святых местах, откуда рукой подать до наших палестин; пластилин ты мой, властелин
Слишком низко самолёты, слишком громко разговоры; облака и много слов
Зелёное, синее - вниз головой, если ты видишь, ты, значит, живой
А наш Ван Гог себя не уберег, и веришь - совершенно облысел
В тепле за день до тепла; для чего ж ты меня родила?
После дождя не выглянет солнце, горячий компот заменит вино
Всем, кто ложится спать, спокойная ночь
В Живерни все немного волхвы; за стогами кончается лето; за рекою кончается век, а на выезде спит полицейский
Ходят сны по облакам, точно ручка по бумаге; отучаешься писать руками, зацветаешь, заболачиваешься, превращаясь в тело
Ты чист как бумага; точно клейкая клетчатка, пристающая к зубам, ходит сон по облакам
Громоздкая опера к концу идёт, пространство сужается, жизни всё меньше - так сливочное масло выгорает, быстрее, чем оливковое и проч


В тёмном-тёмном городе есть тёмная-тёмная комната в которой стоит чёрная кровать, застеленная чёрным бельём. Ночь
Боится, когда не нужно бояться, опасности нет и смело шагать в огонь или в воду, когда страх забыт и можно погибнуть
Вино и водка. Кровь и сперма. На берегу деревья жолты и катит с гульбища народ, а мы над вечным над покоем, невидимые, мчим вперёд
Тяжёлая ноша золота и серебра, никому ничего, ни добра и ни зла. Мимо, всё время мимо - ветром сносит время (время сносит ветер)
В Лабиринте опавших листьев, одиноких садов, вслед за трассирующей пулей, оставившей в черепе дырку от пули
Золушке выпало трудное счастье, осень сгорела в кастрюле с вареньем. Согреешься в ванной под тёмной водой
Берег на берегу, если захочешь, смогу; если захочешь, спасу. Жизнь это жить на весу
Палех блещет за спиной, Шостакович расписной; город, выросший до неба, город, превращённый в лес
Вместо красного вина водка белая видна; мы пройдёмся вдоль Тверской, Палех блещет расписной...
Дождь заставляет воздух струится, мысли змеится и испаряться, спрямляя просторы и выходы в свет. Ведь внешнего света в дождливый октябрь не может быть, нет
Крупным планом, анфас и в профиль: осень, чёрные розы, кислые щи, да кастрюлю пойди, поищи. Найдёшь две
Но танец не воспоминаний, живых теней. Триумфальная арка, почтовая марка, похмельная Парка
Дожди и туманы, дома и дымы; жить в капле заката, встречая рассвет
Аспирину мне, аспирину!
Простуда - родина тоски; утекают мозги в носопырки. Ты мне купишь перчатки. Перчатки. Мы поедем на Т. и на А. Осень праздник сетчатки.
Мы летим через тоску и через радость, через красное и сладость, через жёлтоё и синь, птицу из рукава возьми да вынь
В тумане вечность и вечность - туман; в венчике из опавших осенью листьев, мы летим через океан
Няня не спица, няня не птица; так же важеый момент: няня не пьёт абсент
Я в Париже, трачу евры, африканцы и арабы наступают мне на нервы
Переезд в Большой Дворец, много солнца и усталый дождь нервно курит в очереди на выставку
Под дождём, под дождём замечательно живём; сверху капает вода, значит жив ты иногда
Негоже лилиям прясть, им лучше стоять под дождём, им важно вбирать в себя ливень, на солнце блестеть, качая цветками
Время капает то на страницу, то за шиворот-выворот; за окном, бамбуковый частокол, роняет лес багряный свой убор
Кудрявятся холмы, сбегая к дороге; о, как бы хотелось пожить ещё, боги!
Томление и нега, небо и тяга, жемчуженно-серых, прозрачно-седых

В стремленье к закату, в недвижном движенье вдруг видится самое важное, вдруг
Когда? Тогда. Куда? Туда, там, где свинцовая вода
В окнах солнце и чужой шум, в полях ветер, на холмах полевые цветы, незабудки. Не забудь меня, не забывай, пожалуйста
Внезапным пробуждением обуян, я вышел из-под ливня сна наружу
Да-Да, всё так и было - цвели сады на мыло, ещё цвела сирень и поезд шёл вглубь шахты
На свете счастья нет, на свете, кроме света, нет вообще ничего. Кроме света и любви
Оставляя лишь тень, лишь тень, лишь тень
Ешьте рыбу, это полезно, как и морским воздухом дышать; под кроватью кровать, не просыпаться, спать
Говори со мной говори, посмотри на меня посмотри; говорить это значит смотреть; мягко стелет осенняя смерть
Слюдяная среда окружает сентябрь, наваливающийся на тебя крашенным палехским боком; говори со мной по-китайски, пожалуйста
Несмотря на постоянную близость смерти, делаешь домашние дела, смотришь сквозь толстое оконное стекло, точно в телескоп
Тишина, тишина, на законные места, на картонные места, упадает пустота
Голова болит, параход гудит, по реке дым идет, скоро снег пойдёт
Немощь, здравствуй, как дела, ты со мной переспала?
И в темноте вишнёвый куст сойдёт за человека
Деревья перечёркивают себя сами с усами; в небе самолет, под кровтью - пыль растёт. Холмиком могильным
Бабье лето на дворе, трава-отрава, на траве дрова, на дровах трава, и туда и сюда
И не надо, и не нужно, всё равно всё всё равно, только радужка радужна, только солнышко в окно
Из жалости и жимолости сварили мармелад. Все в сад, все в сад!
Ничего не нужно, хочется спать, под одеялом лето, весь мир - большая кровать
В одно касаение - листа, руки, тени касания, ветра, волоса; в сумрачном зале звучало иное
Растерянность переходит в разреженность; сиди, не шевелись, когда темнеет, лучше выспись-просписьность
Разреженность - последний шаг перед пустотой; когда вокруг цветут цвета, становишься немым
В прохладном течении жизни есть время и место для зелёных гроз с проблесковыми маячками отчаянья; идёшь на грозу? Иду

Всё дальше от морей, все дальше от полей, в шкатулке под одеялом - огромный мир без дна и начал
Ещё ты жив, покуда не один, пока ты не один и жизнью можешь поделиться, она в тебе и будет, жилы натянув, длиться
И когда ничего не происходит, то любое событие вырастает до размеров Вавилонской Шахты
Быть Ван Гогом значит писать красный провал в глуши, не думая о себе или о вечности, только о том, что здесь и сейчас
Вода, огонь, веди за собой
Аспирин, аспирин, я ещё не хочу умирать
Аномалия, болезнь и температура позволяют оценить невзрачную, раннее незамечаемую норму, увидеть её и влюбиться
Над паром и испарениями, влагой и водным пожаром, потешаются облака каракульчи
Последний свет, последний сон, цветы на кухне, блинчики с мясом, желтые тюльпаны ирисы на холсте
На бледно-голубой эмали, которой нет и быть не может, если не на памятнике только - в овале памятника только
Твои ветра, твои потоки, от темноты до синевы, из рва во рту до рези в глотке
Из далёкого прошлого сизый конверт, в нём тепло от того, что давно уже нет
В тепле и неге круглый шар, нога в песке увязнет, приснится берег, разодетый в каменный камень
Один и тот же день, один и тот же дым; одна и та же группа крови у воды
Речь шла о задержке дыхания, о пролитом молоке, которое даруется с точностью знания
Они тебя не тронут, мимо пройдут, за стенкой уют, который не ждут, огромная клумба
Швы расползаются, трещат, мы возвращаемся назад, на тихий берег, в тихий сад, в синюшый, лишний омут
Кружился лёгкий снег и радовал прохожих
Желание быть испанцем, дирижёром, Ренуаром, но только не собой? В небе гной голубой
В цветении летнем дома и дымы, их тени и тени теней, и цветы у плетней и кусты у дороги
И лишь в троллейбусе аншлаг такой же белый как северная ночь
Похмелье сочною рекой блестит в лазури голубой
Осколок льда, не меньше риса, гранитный камушек внутри
Царапает стекла иглой, проступает трупными пятнами, танцует дервишем на закате, ждёт
Эскиз, рисунок, набросок. Чужой костюм как кожу отшелушиваешь

Никого не будет в гробе, кроме сумерек, один
Ибо ты не надеешься встретить, ибо ты не надеешься встать, перестать
И жарить этот лук до образования золотистой корочки
Грустный день, учиться лень, без разговора проедем же вдоль длинного прямого азиатского коридора
Протяжность протяжённая как выдох заряжённая в одежды наряжённая на берегу сидит
Дождь как межа, обозначает чёткую границу, после которой начинаются владенья осени
Мир взрослых бледен и пустынен; по небу проложив дрова, течёт испарина ангельского усилья
И слушает, душит и дышит, кипит, прижимается, поит тёплой водой или тёплою водкой
Жара пробирается как холодок - за шиворот-выворот, тайный ходок
К сырой земле немного припадая ты шла поверх воды и не мочила ноги
Из полутёмной залы вдруг ты выскочила в тёмный подпол
Где танец не воспоминаний - живых теней
В траве усердствует тысячеглазка, кровавым ободком своим
Способы передвижения внутрь; ночь черна и ясен божий дар
Остатки сна, продукты сглаза, внутри зимы заметна маленькая дверца на мотив снегиря
Балет соломы и песка, теней и неба, даль близка, в руке конверт, в груди привет
То ли целуются, то ли смеются; взявшись за руки пряники жуют, к смерти плывут
Спешит письмо в конверте желтом, сквозь пустоту жары, тоску и мрак, спешит перо сказать о том, кто
Цвет внезапной свободы прекрасен, свет случайный, расплывчатый, терпкий, возникает на пару минут и теряется снова
Влажные сумерки вечной жары - в небе над городом дышат костры
Внутри горы безмолвствует герой, он спит и крики ест во сне, он видит сны о смерти
Смешалось все и страшно повторять, средь клякс и крика места неживого спать
Ни на мосте, ни под мостом, ни на воде, ни под дождём, плывут как стаи облака, плывут цветы, плывёт беда
Любая утопия оборачивается трагедией разложения; ничто не вечно ни летом, ни днём, дном на дне
3d: на красное и синее разложена жара, лишённая объёма и поджаренная на сковородке как семечки, тыквенные или подсолнечника
Не нужен нам берег турецкий, у нас горячее, чем на юге; сидим по домам, ждём грозу, а она не приходит
У зноя нет центра, который везде; плывут наши годы по тёмной воде
Тополя с гранитным камушком жары внутри; кондиционер с горячим сердцем, две бутыли воды, пачка сигарет газет
Такая полная луна, что денег нет и нет вина; подбитый жаром, зноем глаз завис над городом, который
Внутри жары есть место тишины, когда тиха вода и звёзды не слышны
На краю, даже если нет края, лимонно-жёлтая окраина Китая
В чужом, спиной повёрнутом пространстве, ты - иностранец, хотя язык всё тот же
Утром деревья, вечером поезд, дождь оставляя в прошлом, идёшь по ковровой дорожке
Музыка в омуте, музыка в омуте, в музыку прыгаем мы с головой
С утра до вечера дождь точит нож, каждый раз отрезая от жизни по большому куску, их глотая, не пережёвывая
В тумане моря голубом гуляет смерть, её там дом
Уж небо осенью дышало, уж голова болела, уже всё было и прошло, и снова будет
Других людей присутствие-отсутствие: в театре за кулисами антракт
Уснуть в сугробах выше головы; уснуть и видеть сны о чём-то большем
Слоями катится весна; кому-то лето, у кого-то ещё зима; он попутчице гладит волосы
Чернеет парус одинокий, в тумане моря в несезон
Зеркальный мир с игольное ушко: тяжёлый миг качается украдкой
Загустевает вуаль, вечер, Вера, выдался томным, прохладным и ветреным, лунным
Куда открывается дверь? В день или в прошлое, где вечное-вечное лето становится и загустевает
Береговая линия закручена мозговой извилиной, переходящей в линию горизонта и дрожание спинного мозга
Цвету под тенью девушек в цвету
К слепой земле невольно припадая, она стоит светящаяся, святая
Нет, весь ты не один, стоишь на горе и токуешь своё о равенстве или равнине

Невыплаканной флейты мучительнейший звук
Мгла непроницаема и за повседневными делами делаешь вид, что она незрима, но
Время нас перелистнет как в стихах страницу, дальше выбери то, что больше хочется, синицу или же ресницу
Ах, как кружится голова, как голова кружится...
Из света в свет перелетая, она не храм, но мастерская
Сыпь на животе, красная, расчёсанная сыпь; пройдёт, не заметим, пораньше лечь спать
И снова день без лица, впечатанный в теплый асфальт, тень пахнет сиренью цветущей и в небо уносится дым
Линза-окно; болит голова, в мире светло, сколько ангелов танцуют на кончике морского ножа?
Не то, что ты, не там, где я, у берега, у берега, в библейском Средиземноморе
Зеркало треснуло, зеркало заднего вида; конец и начало дождём закольцованы, позже надеюсь вернуться
И последние дни станут первыми днями в горячей реке, там, где небо на дне
В густых металлургических садах мутируют цветы невиданной огранки
По венам зелёный простор шерудит, ответь на записку немедленно, зверь за порогом
Парит простор в ключице гор; одним крылом цветущих пор, другим крылом - морской забор
Одиночество в горсти; как же вынести, внести, на свету засвеченным, им навеки меченным?
В этом городе мы уже были, это церковку видели, ходили, ныне проплываем мимо, вирджин холодного отжима
День закипал и падал на траву, раскидывая и разбрасывая знаки [стёрто]
С людьми всё просто - их лица как почта: приходят и ждут
Глубокий обморок вселенной приснился чашечке коленной
В дом открывается дверь: сто дней одиночества выпало мне до приказа
Размакивая печение не в липовом чае, но собственном соку

Там, где нас нет, хорошо; мимо ристалищ и капищ, на две недели, раз денег не жалко из серой Москвы
Остывший чай, остывающий чай: не слышны в саду даже шорохи
Она вошла, ветер растрепал её волосы, сбил причёску, развязал шёлковую ленту; жемчужная серёжка горит. Полнота в полнолуние
Смерть как лиловое частилище; сквозь деревья пройти как границу сквозь; холодно, зябко. Озираюсь вокруг и не вижу ничего, кроме лилового дыма
Солнцем овеянный, словно взглядом другим, картинкой из детства или же летнего сна
Касание, терзание, балет рассеянного света; стоящего отвесно как на сцене, как на смене
Когда из сахара-песка внутри стакана чая соткалась призрачная тень, лимонной долькой подсвеченная, точно виражом
На бледно голубой эмали, какая мыслима в апреле, корабль реи поднимая, клубился тенью акварели
Снега нет: нега, всё же, везде: этот снег, налегке, в облаках и в реке. И немедленно облако выпил
Сгущающийся воздух можно нарезать ломтями; сейчас стемнеет, станет холодно и тихо, мы в парк с тобой пойдём
У Дебюсси, у Дебюсси в одной фортепианной сонате... перед самым финалом... есть пара таких странных пауз
Розовый - сладкий, розовато-лимонный - пряный; небо в запасе, город в траве у воды, а вода
Деревья дырявят небо, деревья они и есть небо за вычетом дерева
Из воздуха соткалась дорога и в воздух ушла; деревья на страже - два чёрствых пьяных крыла
Бедная рыбацкая похлёбка давно превратилась в блюдо высокой кухни; хижина на берегу под соломенной крышей - в рай земной
На жёсткой, холодной изнанке наволочки мысль о невозвратном медленная медленно расцветает
В тесноте да не в обиде: жизнь восстала... восстаёт... в самом лучшем виде
Не приснится вновь тополь за окном
В немощи, в разбитости унылой, в час трудный вспомни о мостке и разгляди выздоровленье
В тени, у кустов, сторонний наблюдатель, ты в небо воткнулся и глаз оторвать невозможно
И сердце не болит и давленье не скачет: в солнечный день из раннего детства открылась дорожка
Я в мир вхожу, и люди хороши, и небо хорошо, ну, а вода - вода прекрасна, флажки горят, терраса трепЕщет (или трепещИт)
Сливочного масла брусок медленно тает в небе холодном; что тебе нужно от жизни? что ты возьмёшь от меня?
Ты вкладываешь жизнь в пустой конверт; внутри него течёт вода и треплет деревья ветер
И нет лица, и нечего сказать. Ты складываешь зонтик. Ты молчишь.
Сквозь трещину сочится лето, и нам его ни с чем не перепутать: жизнь подошла к зениту, наконец
Весенний дух клубится: дым осенний, предчувствтием дышало всё, коль небо навалилось
Весенний дух струится и клубится, лицо скрывая или отражая в дрожжании цветном
И в темноте вишнёвый куст сойдёт за человека
Кекс. К кексу полуденный чай. С мелисой, иван-чаем и прочими травами медленного успокоения, пьёшь, не прольёшь
Из стекла, из стекла и воды, света, воды и стекла, черное, серо-зелёная мгла, истекая, стекает, лёгким моим соляная шахта
Как в янтаре застыла смерть; силок, сплетённый из канатов, захлопнет позже Мондриан
Меж страниц толстой книги то ли бабочка, то ли цветок схлопнутый лежит
Пропустим море, учудило похмельный чад тоска песка и горечь гор; у неба вышла середина, а в сердцевине плещется пустота
Допустим, море отступило. И под давлением синего, льняного, холщёвого, случилась неба суета
Время воды отпечаталось прочно в небе воды, не стоит водоем без праведников - ботиков-бортиков
- лиловое - текучее - зелёное - недорисованное: вода встала и превратилась в горы, течение воды - в салатные складки -
ТИХО. ИДУ. ВЫХОДА НЕТ. В кронах тёмных деревьев, просвеченных точно светом витражным, винтажным, осенним. Зевает собака и спит человек
Намазано плотно маслом и миром, всё наполовину и напополам: сыр тает, фигурка под зонтиком тает. А дерево загустевает
Плотность полукружевая, небо почти гуашевое: не съесть, не выпить. Типа тут твои вериги расцвели и запахли, тут и прыгай
Водные птички, вечные странницы, кто же вас гонит, куда вы плывёте?
Песочный - песчаный - перчёный - мочёный, от ветра и воли, от солнца и соли совсем задубелый рыбацкий домишко. Пришла тебе крышка
Вселенная яблони: гроздья созвездий, на фоне бездонном без зла притяжений, зависла дурманом
Опять Ван Гог не ищет выгод, вслед за Гогеном длиннопалым, палево-розовощёким, сине-зелёным и голубым
В предпоследнем прости всё сошлось, верх и низ, всё качалось и пело, всё на петлях висело
Заходит Ваг Гог и дарит цветы в горшке, белые с розовыми прожилками, горшок нервный такой, печальный такой

Люди плывут по стеклу, раз, два, три, на месте фигуры замри
Парус, акульим плавником, вспарывает перламутр; небо теснится, ему здесь, среди мрачности брызг, нет места
Становится светло, даже прозрачно и треугольники меняются, растворяясь друг в друге, приправлены красным
Конверт неба местами меняется с треугольником берега: фон для ТИХО. ИДУ, как пишет Булатов
Людей превращая в утренний натюрморт, день, устойчивый и круглый, начинает свой бег
Вечерняя ржа разъедает запруду, в небо её превращая, а цветы в облака
Вечерняя ржа разъедает поляну, съедая основанья вековых деревьев, поджаренных солнцем на сливочном
Лишь при фотоувеличении можно разглядеть две тёмные фигуры, сливающиеся с тёмным вечером
Перечёркнутый надвое город из пепла встаёт и в пепел лиловый опять обратится
На веере диком торчат одиноко злодей и сакура. Принцесса машет крылами и к смерти плывёт
Дом с красной крышей стоит на краю, опираясь на небо
На границе двух стихий, синей молнии подобный, подпалённый как сигара прогорает мост
Крышку небес пробивает зелёный шпиль колокольни, вокруг - всё в движении, хаосе и суете отдельных движений
Дождь закипает под плотно прижатою крышкой, готовя буайбес
Бьётся о берег пустой и скалистый внутреннее море устриц
К смерти плывёт, улыбаясь, ледяная принцесса и больше не машет крылами
В синем канале с зелеными берегами плывут облака вместо воды, частью целого неба
В город приходит розовая усталость, поле морское уснуло и снится Венеция ему
Пот сходит на нет и уносит усталость; ангел уносит свечу или свет возвращает обратно
И жёлтый город, с мостами и доками, похожий на гравюру Хокусаи
И маленький домик, в котором не жить, выходящий на берег песчаный, морской
Край каменных объедков, разъедаемых ржавой закатной водой

Белее белого вода, собирающаяся в следах великанских, белее белого и небо над ними
На фоне неба идёт великан, пробуя чёрную воду ногой как купальщик
Внутри капли вина горит стол, ноутбук на столе в виде ящика с красками; это - окно, так же: книги и фон
И, если тот город на том берегу был чеканкой, то его утопили в вине. В следах от вина, винных капель
И в том саду с сиреневой ветлой над домом с черепичной крышей; там, где дом плывёт
В подмышке города, нестриженной и в крупных порах, небом заневешенной и сбоку посвящённой Такубоку
В саду, ожегшемся огнём и обожженном, точно глина
Уж небо осенью дышало, хрипело и посвистывало, а осень падалью лежала - на скрижалях запечённая или же вышитая
Мгновенья отливаются в цветы и фрукты, благоухающие утраченным временем; пей липовый чай, дружок и не кашляй, пожалуйста, не кашляй
Печенье песчаное и песочное окунается в море как в простывший чай: утраченное время бьётся рябью о скалы: секунды и минуты
Пейзаж заштрихован дождём
А этот ребёнок с большими глазами на жёлтом этюде несёт свою жизнь, как свет, совместимый лишь с жизнью
А эти фазаны подобные льдинам, несут в своей толще замедленной жизни
И этот эскиз охраняет усталость; наброска не будет, но будет бросок - не стало, но станет, когда пыль оснований и пыл смоет пот
И если бы это сине-зелёное море между скал было бы стихотворением, то рифмы в нём почти бы не застревали
Лёд проносится мимо, сравнимый с цветами, холод белого цвета утоплен в холодном синем, зелёном слегка или жёлтом
Каждый цветок - точно остров, плывущий как в небе нездешнем, лиловом и голубом
Снег рифмуется с недорисованностью, с недоговоренностью; сотворение мира в белом и в синем
Есть в плотности твёрдость, зовущих вперёд, где толща бледнеет и манит в полёт
Карамельная вата и крошки печенья на солнцепёке превратились в патоку Рождественского фасада Саграда, где всё окончательно потекло, поехало куда-то
В окне окно: дух хвойный, новогодний; глаза в глаза свечой стоит в платке она, свечой на фоне штор сгорает
В окне окно: и сливочный, и белый, огонь горит, разъятый на верха, посеребренные, позолочённые и - низ, что навсегда в тени
Tags: Моне
Subscribe

Comments for this post were disabled by the author