paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

"Идиот" Э. Някрошюса на фестивале "Сезон Станиславского". Малый театр

Главное, конечно, хронотоп, выпадающее в осадок особое, зависающее, соотношение времени и места; некая метафорическая цельность, передающая общее впечатление от романа Достоевского, который раскручивается, наподобие снятому в обратном порядке брошенному снежку или горячечной дрёме, в которой привиделись страницы "Идиота".
Всё равно как читать про князя Мышкина с температурой или с похмелья: буковки расплываются, тем ухватистей цепляясь за сознание, причём уже не в виде букв, но в виде объёмных образов, главный из которых - едва подсвеченное пространство сцены Малого театра (отметим, что для каждой постановки НЕТовцы и "станиславовцы" крайне удачно подбирают сцены показа, начинающие работать на режиссёрский смысл: чёрный "Гамлет" - в чёрном МТЮЗе, хай-течный "Калигула" в ЦИМе, предрассветный "Идиот" - в пыли и золоте лож имперской сцены), практически, за несколькими исключениями, не меняющее световых и цветовых акцентов.
Главные софиты спрятаны по бокам сцены, несколько фонарей работает с осветительских лож; прочерчивая в полумгле сцены вежливые световые коридоры, исполненные пыли и на раз воссоздающие морок и замороченность "Петербурга Достоевского", ставшего уже давно общим местом, но, возможно, первый раз решённого столь экономно.

Сцена практически пуста, если не считать двух створок огромной двери, повешенной посредине сцены, ближе к задней стене, на мощных, подсвеченных тросах, из-за чего двери начинают казаться метафорической гильотиной или лифтом на небеса.
По обе стороны от гигантских дверей, двумя своими лопастями перемалывающими судьбы входящих персонажей, разбросаны стулья - с одной стороны, металлические кресла, похожие на детские кроватки, из которых в сцене объяснения Князя и Анлаи выстроится питерская набережная, с другой - белые стулья, обозначающие, ну, например, дом Епанчиных.
Спектакль начинается под шумное, захлёбывающееся дыхание запыхавшегося человека, записанное на плёнку и многократно увеличенное, звучащее едва ли не на полную громкость.
Под эти звуки появляются на четвереньках Рогожин и князь Мышкин, толкающие впереди себя два огромных чемодана, которые, одновременно, и "карма" и вагоны поезда, в котором они прибывают в столицу.
Так же громко как дебютное дыхание, шумит перестук колёс, звучащий откуда-то из-под колосников.

Практически все спектакли Някрошюса начинаются долгой мимической прелюдией, как если постановщик старается максимально оттянуть момент начала говорения.
Так и тут, приехав на вокзал, новоявленные знакомцы мчатся вскачь по Санкт-Петербургу. Точнее, Рогожин волочит за собой Мышкина. Буквально. По кругу. Против часовой стрелки. Берёт в руки стальной круг, за который цепляется тщедушный князь, болтаясь у Рогожина где-то под ногами и скользя на подкладке вывернутого наизнанку пальто, делает, делают круг за кругом, пока, запыхавшись, не садятся, наконец, для разговора.


В этом "Идиоте", как, впрочем, всегда, у Някрошюса, слишком много всего напридумано. Всё и не опишешь.
Приходится придумывать заходы и отмычки, с помощью которых можно попытаться проникнуть, ну, если не в суть замысла (всегда интересна презумпция творения: из какой точки Някрошюс придумывает свои метафорические гэги? Он относится к себе всерьёз и как к гению, предполагая, что зритель будет сидеть и расшифровывать плотную метаметафорическую вязь? Или же, напротив, подобно поэтам-метаметафористам, накидывает свои демонстративно затемнённые узелки, чтобы суггестия неразгаданного с головой накрывала?), то, хотя бы в логику своего собственного впечатления, которое выходит двойственным.

С одной стороны, ты понимаешь, что это крайне качественная и глубокая работа, требующая не одного просмотра и не одного приступа размышлений о. Но, с другой, время от времени, ловишь себя на том, что практически засыпаешь ведь (ничего этого, кстати, не было в шекспировской трилогии Някрошюса), собирая в кулак остаток воли для того, чтобы дождаться финальной метафоры, которая важна Някрошюсу не менее затактовой пантомимы.

Нынешний "Идиот" втягивает в себя медленно, исподволь, против твоей воли; где-то на исходе второго часа, слипаешься с действием, проваливаешься в эту пульсирующую чёрную вневременную дыру, прерываемую антрактом, точно рекламной паузой.
Ну, да, сваливаешься в него как в болезнь, как не в сон даже, но в морок, заторможенное, буксующее, пробуксовывающее развитие...

...начать надо с музыки, которой здесь много, но которая не выходит на первый план, хотя могла бы. Точнее, со звуков, отделённых от персонажей и многократно усиленных.
Композитор Фаустас Латенас использует многократно повторённые музыкальные фразы, и свои собственные, и фортепиано-классические, для того, чтобы заезженная, в духе новомодного минимализма, музычка позволяла разглядеть тончайшие нюансы и психологические оттенки.
Отдельные пассажи и повторяющиеся звучки, поставленные на максимальную громкость, словно бы предлагают рассматривать малейшие колебания души и минимальные сюжетные перипетии под увеличительным стеклом, въедливо и пристально.

Персонажи, Мышкин ли, Рогожин, Настасья Филипповна или же Аглая делают много избыточных, казалось бы, лишних движений, бегают, суетятся, машут руками и ногами, гладят свои колени, машут головами, точно делают странную гимнастику, заламывают руки.
И когда ты привыкаешь к этой нелогичности, наложенной на чеховскую непроявленность истинных мотивов тех или иных поступков, очень уж по-достоевски до поры до времени, скрываемую героями, то понимаешь, что с помощью жестов, порой противоречащих тексту, Някрошюс вытаскивает наружу подтексты, обнаруживает истинные намерения своих персонажей.
Говорят о любви и дружбе, а сами дерутся; объясняются в любви, а сами тянут руки в противоположную сторону, сшибая видимости и кажимости, из-за чего и возникает, посверкивает и искрится невротическая, истероидная подкладка первоисточника, рассказывающего о странных, изломанных людях - инфернальной женщине, болезненном князе, суицидальном купце и прочей петербургской нечисти.
Целое, составленное из метаний, здесь важнее частностей: спектакль хотя и называется "Идиот", но вряд ли он про Мышкина или про Настасью Филипповну. Или же про безумную страсть Рогожина - он про весь этот странный вертеп, словно бы дёргаемый за ниточки.
За те же самые ниточки, нити или тросы, на которые подвешены, "оставь надежду всяк сюда входящий" цельнометаллические двери.

Но вряд ли спектакль поставлен только лишь про "силы судьбы", хотя одна из многочисленных лейтмотивных цепочек, которые Някрошюс сплетает-заплетает косой, связана именно с волосами и клубками, которые то разматывают, но собирают в пучок, то дёргают или же прижимают дверями, а то режут и рвут.
Прогулка по лейтмотивам - отдельное удовольствие, требующее отдельного путеводителя, но, повторюсь, целое важнее частностей; куда существеннее набухающее по ходу пьесы смысловое (эмоциональное, метафорическое) облако, в которое все эти символы и знаки, усилия отдельных персонажей, жесты их, гримасы и слова вливаются, чтобы раствориться, ещё на чуток подняв общий уровень общего моря.

Достоевский ведь поступает точно так же - главный узелок причин и следствий он прячет за сценой, выносит за скобки, детально продумывая последовательность действий всех своих героев, что твой Чехов, в самом же тексте нагромождая обстоятельства, выглядящие без этой сокрытой подоплёки драмой абсурда.
Что только усиливается из-за нарочитой, намеренной режиссёрской сдержанности, противоречащей кричащему "способу существования" отдельных нервных персонажей.
Из-за чего густой гуашью мажутся сатирические, гротесковые краски. В первом действии иронию Някрошюса можно сравнить с музыкой раннего Шостаковича - постоянно меняющейся, кривляющейся и киксующей, подмигивающей и дразнящейся.
Встреча Мышкина и Рогожина, мир Епанчиных существуют словно бы в первозданном хаосе, из миазмов которого возникают отдельные сюжетные линии, превращённые в диалоги-монологи второго, третьего, а, главное, четвёртого действия.
Главные сцены здесь треугольные (триумвират Рогожин - Мышкин - Настасья Филипповна постепенно заменяется трио Мышкин - Настасья Филипповна - Аглая) и двойные: диалоги Рогожина и Мышкина, Настасьи Филипповны и Аглаи, Аглаи и Мышкина кажутся бесконечными.
И если бы не постоянный метафорический сурдоперевод внутреннего во внешнее, накладываемый на постоянно заедающий минимализм подзвучки, всё могло скатиться в удручающую монотонность.

Но Някрошюс (гений! гений!) останавливается в двух шагах от скуловорота.
Ведь, если вдуматься: поразительный способ проведения времени: пятичасовой тренинг лицевых (и каких угодно) мышц, выпавший в самом центре Москвы для зала, переполненного деловарами-москвичами (или туристически озабоченными венецианцами: в декабре "Идиот" едет в Венецию), которые поначалу ещё спешат куда-то, мысленно перебирая ногами под своими креслами в темноте, но потом, таки, проваливаются.
И куда - в чтение классического текста. В чтение по ролям. В чтение без особенно выраженной идеологической подоплёки.
Ну, да, в каких-то мизансценах, нынешний "Идиот" начинает напоминать метафорический шестидесятнический пафос Додина, любящего спрятаться за общественный интерес, тогда как у Някрошюса же - чистая экзистенция, законы мироздания а не общества и, извините за выражение, социума.
Но вот это же само по себе интересно - чтение романа в театре; в центре Москвы, зачем-то. Ну, не ради же самого "Идиота", который каждый может легко прочитать сняв с полки книгу или же кассету с сериалом. Значит, всем интересно, что напридумывал литовский кудесник.
Оттого зал собрал практически весь цвет столичной режиссуры, от Гинкаса и Серебренникова до Карабаускаса и Райкина, гитисовскую и прочую профессуру и студентов-студентов-студентов. Оттого и не расходились, устроив многоминутную стоячую овацию.
Значит, в своём целеполагании Някрошюс, действительно, прав и нам нравится распутывать метафорические клубочки, обдирая ногти о заковыристые, перпендикулярные придумки, что слоятся, незримо устилая сцену, напитывая и подпитывая то самое облако, что становится к концу едва ли не осязаемым?
Столько уже написал, а даже не описал и трети, четверти.
Ни, например, про ритм, ни про роскошные мизансцены, открывающие и закрывающие каждое действие. И, ничего - про несколько минут почти абсолютного театрального счастья, в самой, пожалуй, энергетически мощной точке спектакля - когда в сцене дня рождения Настасьи Филипповны, гости начинают обсыпать её медными монетами, швыряя мелочь со всей силы о пол.
Или про другую мощную сцену - когда сначала Рогожин, а затем Настасья Филипповна раскручивают зеркало, подвешенное наподобие маятника Фуко, заставляя его, бешенной планетой или же острым лезвием ("как сумасшедший с бритвою в руке"), носиться по сцене.
И ничего не сказал про артистов и, тем более, про их персонажей, ведь Мышкин же - типа наш "Гамлет" и какое время на дворе, таков, соответственно и Лев Николаевич, мямля и божий человек, орудие судьбы и "подросток в трудной ситуации".
Ну и ничего почти не сказал про инферналок - Настасью да Аглаю, а там ведь, ещё, есть Аделаида и Генеральша. Ну и Генерал, а ещё ведь и Фердыщенко в наличии и мало ещё кто.
Но, с одной стороны, облако целого, а с другой, стальная воля руководителя и демиурга, высказывающегося по полной, из-за чего спектакль не заканчивается после финальной точки , превращённой в многоточие (Рогожин и Мышкин стоят на авансцене вытянув кулаки вверх, к ним начинают подтягиваться, выходя на поклоны все прочие персонажи, пытаясь эти самые кулаки разомкнуть, но у них ничего не получается - тайна существования человека или же спектакля, любая интерпретация, ускользают от окончательности и предъявления сокрытости и тайны миру), продолжает расти как на дрожжах.
Нам всем так не хватает в жизни и в искусстве цельности и уверенности, убедительности.
Может быть, мы именно того от Някрошюса и ждали?
Может быть, именно за этим мы к Някрошюсу ходили и ходим?

Всевидящее Око
Tags: театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments