paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

"Гамлет" в постановке О. Коршуноваса. Фестиваль "НЕТ", МТЮЗ

В прологе, пока зрители рассаживаются, актёры сидят на сцене за гримёрными столиками, выставленными в единую линию. Каждый из них спрашивает у себя, как Гамлет у Призрака: «Кто ты?» И непонятно к кому они обращаются – или к самому себе каждый или же к своему отражению, отражению-персонажу.
Если в эстонской «Чайке» пару дней назад на фестивале «Сезон Станиславского» действие начиналось с того, что зеркало, отражавшее зрительный зал, показывали зрителям, то в «Гамлете» удвоение имеет интровертный темперамент.
Каждый из актёров здесь углубляется (или пытается углубиться) внутрь своей истории и, следовательно, вглубь своего персонажа, пытаясь выявить суть собственной природы – ведь не зря же добрую половину спектакля актёры ходят в гриме, постоянно размазывая белила по лицам.


Оскар Коршуновас поставил замкнутый на себе спектакль, главная задача которого – найти в привычных извивах великой пьесы логику инопологания. Перемонтированный текст позволяет умершим и убитым присутствовать на сцене до самого финала – и Офелии, которую отпевают задолго до самоубийства, и её угловатому отцу.
Сцены идут встык и без всякой постепенности развития – вот, казалось бы, только что Гамлет убивает Полония, и вот уже, прямо в сцене убийства, в руках у него возникает череп, который тут же, без особых церемоний и предисловий переходит к Гертруде, пьющей из него вино.
В любой постановке «Гамлета» самой важной интригой является разыгрывание классических фраз и выражений – у десятков (сотен, возможно, даже тысяч) режиссёров припасены свои рецепты для «Быть или не быть», «Йорик, бедный Йорик» и «А дальше – тишина…»
Литовский постановщик поступил хитрее предшественников и коллег: главные шекспировские бонмо выполняют в его стремительном монтаже роль опорных сигналов, наводящих соответствие между хороводом событий, происходящих на сцене и тем образом пьесы, что существует в каждой зрительской голове.
Гамлет просит странствующих исполнителей быть «зеркалом природе». Он и сам отражает не только события давно минувших дней, но и главный нерв нынешнего времени. Нынешний литовский Гамлет – рыхлый и некрасивый, совершенно непритязательный истеричный протагонист, морочащий голову себе и окружающим. Симпатии он не вызывает, хотя и хочет самого, возможно, существенного – вывести всех на чистую воду.
Коршуновас выстраивает борхесовскую конструкцию, когда непонятно кто кому снится: персонажи, актёрам, разыгрывающим сцену «Мышеловки» или же литовским актёрам, занятым в спектакле.
Или же всё это (полуголый призрак, разложенный на гримёрных столиках точно в анатомическом театре, огромная белая мышь, безмолвно присутствующая в самых важных мизансценах, дождь из кроваво-алых платков, сыплющийся из-под колосников, Полоний, говорящий по мобильному телефону) привиделось Гамлету?
А, может быть, самому Призраку, заварившему вендетту и молчаливо торжествующему после того, как «все умерли» и встретились на том свете?
Спектакль не даёт ответа ни на один из возникающих вопросов. Суггестия, постоянно нагнетаемая сюрреалистическими скетчами, дымится как та самая машинка, производящая сценический туман, постоянно клубящийся на тёмной сцене.
Да, практически весь спектакль идёт с минимальным количеством освещения; самыми яркими пятнами оказываются лампы, закреплённые на гримёрных столиках, которые на протяжении спектакля крутят и вертят в разные стороны, выстраивая из них то стены замка, то круговорот театра, а то залы средневекового замка.
Эта темнота, наложенная на чёрный занавес, образующий на сцене чёрный кабинет, чёрные костюмы актёров и чёрноту зала МТЮЗа, оборачивается тотальным неуютом.
Ощущение дискомфорта нарастает из-за постоянного скрежета и грохота, которым обрываются путанные и дёрганные, на нерве сыгранные мизансцены. А ещё музыкальное оформление – резкое, дерзкое, фонящее – похожее то ли на ультразвук, то ли на точечную радионастройку.
Клаустрофобия нарастает и усиливается: Коршуновас возгоняет суггестию, подпитывая её мизантропией и неверием. Очевидно же: всё происходящее на сцене крутится-вертится внутри черепной коробки. Возможно, той самой, что переходит из рук в руки, чтобы обернуться, в конечном счёте, глотком смертельного пойла.
Нынешний «Гамлет» никуда не зовёт, никуда не манит, не выказывает примеров геройства или же решения проблем. Он путаёт всё, что только можно перепутать: свет и тьму, добро и зло, концов не сыскать. А никто, кажется, и не ищет. Весь мир – постмодернистский театр, где уже давно непонятно где актёры, а где персонажи. Где призраки, а где живые люди.
Всё играют, притворяются не собой; всё тонет в дисгармонии и фарисействе; персонажи остервенело сражаются друг с другом точно так же, как режиссёр – с пьесой.
Литовский «Гамлет» движется толчками, перескакивает с места на место, заедает точно заезженная пластинка: одни и те же слова (Офелии, Гамлета) повторяются дважды.
Программное «быть или не быть» тоже дублируется – в том числе и в финале и, может быть, первый раз на моей памяти, Принц Датский отвечает на свой извечно решаемый вопрос – «Не быть…»

Всевидящее Око

Вот так и вышел спекталь сегоднчшнего непроходимого тумана, похитившего "Триумф-Палац" и добрую треть Москвы.
Tags: театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments