paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:

Опера "Гвидон" А. Маноцкова в ШДИ

На самом деле, конечно, это не опера в чистом виде, скорее, оратория, исполняемая хором с превращёнными в артистов хористами. Отдельные номера, распределенные между солистами и хором, мужской его и женской частью, исполнены без единого музыкального инструмента, но только голосом и с голоса.
Написанный на стихи Даниила Хармса, проложенный лейтмотивами и закольцованный финалом, "Гвидон" разламывается на две части - ночную (всенощная) и дневную (литургия), разыгранные на тонкой грани ритуальных радений и актёрской игры.
Светлое, оптимистическое высказывание, лишённое пафоса. Коллективная ода к радости, распадающаяся на музыкальные и сценические мизансцены и исполняемая босиком.
Хористы, одетые во всё белое, составляют живые картины, слепляются в коллективные тела, симметрично раскладываясь по полу зала "Глобус", а то распадаются на отдельные атомы.
Ну, конечно же, это "опера", в том смысле, что её следует не только слушать, но и смотреть.


Постановщики, Александр Огарёв и Олег Глушков, использовали все возможности, предоставляемые камерным, круглым трехъярусным залом "Глобус", где обычно идут визуально насыщенные спектакли Дмитрия Крымова. Вот и "Гвидон" идёт по тому же пути, предлагая картинку "вид сверху".
Всё начинается с того, что выходит босоногий актёр в белом исподнем, принимает вычурную позу. Выходит второй, немного поправляет раскинутые руки первого, замирает рядышком. Затем третий ложится возле первых двух. Четвёртый сплетается с коллегами, наподобие Лаокоона, пятый-шестой.
После того, как многофигурное тело замирает, выходят девушки в белых одеждах, начиная создавать голосовой фон для выступления солиста - Гвидона (Константин Исаев).

"Господи, среди бела дня // накатила на меня лень.// Разреши мне лечь и заснуть Господи, // и пока я сплю накачай меня Господи,, Силою Твоей.// Многое знать хочу, // но не книги и не люди скажут мне это..." Ага, не книги и не люди, но музыка. Путём человеческого голоса. Путём зерна. "Путём стихов моих".
Речетативно разобравшись со временем и местом, и иногда впадая в молитвенное прилежание, Гвидон, размазавшись по сцене, засыпает, точнее впадает в состояние между сном и явью, собакой и волком. Разомлев, он попадает в состояние, которое я бы так и назвал "гвидон".
Не имя собственное, но почти диагноз. Опера Маноцкова ровно об этом всеведении, когда становится видно одновременно во все стороны света и человек чувствует себя связанным с миром вокруг, осознаёт себя неотъемлемой его частью.
Постоянные воззвания с Господу и есть выказывание чувства соединённости и единения с одухотворяющим вселенную животворящим духом, входящим в дремлющий ум.

И что тогда только туда не входит? "Небеса свернуться// в свиток и падут на// землю; земля и вода// взлетят на небо; // весь мир станет// вверх ногами..."
В сонный ум входит так же пение в разных жанрах и стилях, отсылающих к самым разным эпохам и композиторам. Центон включает и знаменный распев и фуги барочные завитушек, песенный оптимизм тридцатых годов и обрядовые песнопения, молитвы и регтаймы, едва ли не спиричуэлы и экстатические индийские радения.
Серьёз мешается с комикованием, цветы с числами и картинками в духе Малевича и Ларионова, оперетта смешивается с православной службой и нет здесь более ни эллина, ни иудея, одни только живые жизни, львы, орлы и куропатки овцы, ангелы и даже один настоящий петух, вынесенный, ярким пятном, в финале.

Однако, Маноцков обволакивает разнонаправленные эпизоды сладковатой ватой драматического и стилизаторского усилья, из-за чего эпизоды "Гвидона" не выглядит эклектикой или прямым заимствованием.
Это самостоятельный, самодостаточный опус, наполненный восторгом перед жизнью и всем живущим, действенным и действительным, из-за чего многие номера и скетчи оказываются диалогом противоположных стихий, "мужской" и "женской".
"Бабы" здесь колоритны, кокетливы и игривы; "мужики" одухотворены и увлечены высшим каким-то предназначением, ночь сменяет утро, все переодеваются для того, чтобы разыграть сценку про Лизу и Гвидона, хотя главное - не условная история, рассказанная пунктиром, но ощущение полноты и радости бытия.

Буквально вчера на американском "Кукольном доме" мы говорили с Пашей Рудневым о возможности оптимистического, без пафоса, высказывания, которого современное искусство, почему-то, бежит.
Буквально на следующий день, попадаешь на спектакль, в центре которого доброта и свет, веселье и радость. Стихи Хармса безукоризненно нейтральны, их ведь можно наполнить любым смыслом - если на них накладывается знаменный распев, выходит метафизическое высказывание, а если плясовая в манере Белгородской губернии - то готовый фольклорный номер.
Маноцков выбрал Хармса, а мог бы, скажем, Пригова, эффект был ровно таким же. Тем более, что Дмитрий Александрович игрой с постоянной сменой дискурсивных масок показал, во-первых, силу контекста и назначающего жеста, а, во-вторых, пустотную природу любого поэтического дискурса - хоть чайником называй, хоть "невестой Гитлера", только в печь не клади.

"Гвидон" А. Маноцкова - редкое для нынешней "академической" сцене внятное и приятное слуху, произведение, написанное современным композитором. Красивое до головокружения.
Да только нынешняя духовка не может существовать без подкладки: история про "синдром Лиала" (ни слова в простоте), описанная У. Эко в заметках к роману "Имя розы" стучится пеплом в постмодернистские сердца и даже прожгло не в одном таком сердце дырку.
Для того, чтобы позволить себе быть благозвучным да благостным, Маноцков делает вид, что вступает с полемику с оперными бисквитами Владимира Мартынова.
Ведь не зря же "Гвидон" адресно пишется для хора Школы драматического искусства - того самого коллектива, что исполнял мартыновскую музыку в спектаклях Анатолия Васильева.
Внедряясь в святая святых мартыновского заповедника, Маноцков издевательски отсылает нас к опере Мартынова "Упражнения и танцы Гвидо" ( "Гвидо"), где тот обобщает композиторский опыт эпохи, открытой композитором Гвидо Аретинском (как известно, придумавшим запись нот с помощью нотного стана) и закрытой, закрываемой на наших глазах, композитором Владимиром Мартыновым.
"Гвидон" Александра Маноцкова - ироническая реплика в сторону спора о времени "конца композиторов". И гуманизм его заключается в намеренной деконструкции пафоса, вот ведь в чём парадокс.
Будем как дети. Будем как солнце. Будем радоваться и веселиться, не обращая внимания ни на историю цивилизации, ни, тем более, на многопудовую историю искусства.
Кажется, её, историю, и можно победить только таким вот противоречивым ходом - освоить сумму знаний, накопленных человечеством для того, чтобы попытаться (хотя бы попытаться) освободиться от неё и впасть в сложно устроенное простодушие.
Оттого, "Гвидон" и звучит как остроумный, но доброжелательный оммаж, написанный словно бы после конца композиторского света.
Однако, причина света, разлитого в спектакле "Школы драматического искусства" (деконструкция это, или утряска-усушка), совершенно неважна.
Главное, что, он, свет, просто тут есть. Присутствует. Что он - живой и светится.

Всевидящее Око
Tags: опера
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments