paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Национальный оркестр Капитолия Тулузы / Дирижер Туган Сохиев


Четвертый фестиваль оркестров мира открылся "русской" программой оркестра из Тулузы, вот уже второй год руководимого учеником Мусина и Темирканова - темпераментным осетином Туганом Сохиевым, который на брифинге перед концертом объяснял, как это важно, когда оркестр не просто играет симфоническую музыку, но, подобно лучшим оркестрам мира [были названы Венский филармонический и оркестр Мариинки, в которой Сохиев стажировался], сопровождают балетные и, тем более, оперные спектакли. Про венских филармоников ничего не скажу, но для Национального из Тулузы это сочетание оказывается судьбоносным.

Начали они с "Праздничной увертюры" Дмитрия Шостаковича, обрушив на Колонный Зал Дома Союзов мощную лавину звуков, ценных, конечно же, самих по себе, но ещё и бледным пламенем нашего общего советского прошлого. Опус этот, растасканный на заставки и ностальгические стилизации, вызывает активизацию культурной памяти точно так же, как запахи еды или звон посуды заставляет учащенно биться сердцу и выделять желудочной кислоты больше, чем нужно. "Праздничная увертюра" словно бы соткала на сцене тяжёлый бархатный бордовый занавес. Маэстро умело форсировал и без того форсированный звук, оркестр, несмотря на полнозвучье, выглядел рельефно и эффектно - в основном, как оказалось, из-за Шостаковича, потому что дальше перешли к сюите из "Пульчинеллы" и...

Ценность "Пульчинеллы" зиждется для меня на передаче опыта бытия после опыта небытия: Стравинский как бы воскрешает умершую музыку, музыкальную эстетику, мумию барокко и комедии дeль арте, временное небытие которой накладывает на всё постмортальное существование неизгладимый отпечаток: так, должно быть, чувствуется бонус-эпилог, случившийся после клинической смерти, навсегда вошедшей в состав крови не-жильца.
Оттого в исполнении "Пульчинеллы", невозможной в ХХ веке музыкальной целостности, слегка помятой Стравинским, как если его сияющий мерседес поцеловался на повороте у Дома Союзов на Большую Дмитровку с какой-нибудь девяткой, важны хрупкость и даже ломкость костей, выражающаяся в особенной графичности.
Камерный оркестр здесь должен звучать ансамблем солистов (по-крайней мере, так это выглядит на авторизованных записях - придя домой я послушал не только сюиту, но и сам балет, обе записи сделаны под руководством Стравинского), где каждый инструмент со-существует отдельно - как в анекдоте из учебника английского языка, помните?
Человек, купивший вазу в подарок, разбил её уже в магазине, но не стал отказываться от покупки, а попросил продавца завернуть осколки в оберточную бумагу, чтобы сделать вид, что ваза разбилась по дороге. Тщательный продавец завернул каждый осколок в отдельный кусок бумаги, из-за чего замысел лукавца оказался раскрытым, а вот замысел Стравинского, напротив, создал ощущение "точки сборки" или же "разборки" с тщательно лелеемым холодком внутри.

Оказалось, что у Национального оркестра Капитолия Тулузы безразмерная талия - высокие частоты обеспечивает сильная скрипичная группа, низкую посадку - мощный деревянно-медный бэкграунд, а вот серединка собственно симфонического мяса расплывается как курильщица, бросившая курить и покрывшаяся целлюлитом. Первая скрипка играла так, будто бы в детстве её похитил цыганский табор и она, вместе с ним, долго скиталась и выступала с репертуаром театра "Ромэн", а трубач (уж не знаю, показалось ли мне, или на самом деле, обращаюсь к более опытным товарищам, подскажите) и вовсе киксовал, выпирал вывихнутым суставом, вправить который не было никакой возможности. Ну не на сюрпризы же акустики зала мне кивать?!

То, что насторожило уже в исполнении Шостаковича, который, тем не менее, увлек за собой (а кастрюля вперед и вперед, по полям и болотам идет), в полной мере выразилось в исполнении Стравинского, не обозначившего отношение к тому, что исполнялось. Ни иронии, ни печали, ни игры, ни дистанцирования, ни стилизации, ни раскрашивания раскраски - предельно прямой жест точной передачи того, что было написано в начале (или в середине) прошлого века, как если мы всё ещё там - в прошедшем длительном. Хотя, с другой стороны, ничего старомодного или архаического в звучании оркестра из Тулузы не было: современный, динамичный коллектив с руководителем, хорошо понимающем в ритмах и монтаже. С третьей стороны, соседство стилизованной "Пульчинеллы" с квинтэссенцией советскости в "Праздничной увертюре" настраивало на самый что ни на есть постмодернистский лад, мимо которого концерт проскочил, не заметив.


В общем, исполнение Стравинского выказало странные проблемы у оркестра, казалось бы, достаточно профессионального, мощного; оркестра, который, что ли, шире себя самого и, как мне кажется, дело здесь - во-первых, в молодом и горячем дирижёре, который себя показывает больше, чем возможности оркестра, не успевающего проживать то, что играется, из-за чего интерпретация получается самая что ни на есть поверхностная. Она именно что недотянутая, недозревшая. Вот как у другого осетинского гения, но Гергиеву, в его гоне, в его чёсе, банально не хватает часов репетиций, хотя базы оркестра хватает на оттенки и полутона, тут же вполне осознанный и знающий себе цену коллектив, словно бы залепив уши глиной и замазав глаза, без разбора какой бы то ни было дороги, ломанулся вслед за своим Сусаниным.

Всё это продолжилось и во время исполнения "Симфонических танцев", внутри которых не происходило никакого развития, хотя, впрочем, нет, происходило - "День" был исполнен по-рахманиновски, "Вечер" - по-поздне-прокофьевски (точно это Шестая или даже вальсирующая Седьмая), ну а "Ночь" заставила задуматься о безразмерном Мясковском. Всё это звучало как в перевёрнутом бинокле - очень далеко и автономно, в другом каком-то измерении.
Кажется, Рахманинов выходит только тогда, когда оркестру удаётся закипать пшеничным полем, полем, перед самым снятием урожая, когда воздух вокруг тяжёлых плодов струится каким-то жидким, особенно прозрачным золотом. Важно именно достижение этой прозрачности, словно бы снисходящей на рахманиновское звучание сверху, а не снизу, как было у тулузцев, снова закопавшихся в средних частотах. Оркестр, конечно, воспарял, когда Тугану Сохиеву выдавалась возможность выказать свой южный темперамент и, тем самым скорешиться с французскими южанами.
49.29 КБ

Возможно, русская музыка не является приоритетом оркестра (хотя на брифинге говорили о записях Мусоргского) или же просто тулузским музыкантам ближе театральная гуашь, но бисы ("Славянский танец" Дворжака, "Русский танец" из "Щелкунчика" и симфонический кусок из "Паяцев" Леонковалло) показали на что оркестр и дирижер способны. Музыка, скучавшая на неровном Стравинском и на распухшем в суставах Рахманинове, повскакивала со своих мест и устроила стоячую овацию, точно перед ней выступал Малер или, на худой конец, сам Стравинский.
То есть, легко подчинилась жизнерадостной манипуляции, когда гуттаперчевый Туган Сохиев начал подпрыгивать и гримасничать, что твой Спиваков, а потом и вовсе (в "Кармен" Бизе) начал дирижировать уже аплодисментами, восторженных москвичей, которых, как казалось до этого вечера, очень сложно удивить чем-нибудь.
Весь концерт меломаны вели себя хорошо, мобильниками не баловались, между частями аплодировать не брались, внимательно слушали речь советника президента Лаптева, приветствие президента Медведева и, как всегда, туповато-разреженный конферанс Бэлзы.
Но вот на бисах словно бы сбросили личину добропорядочности и выказали все особенности слушателя а ля рюс, задушив французов своим ласковым варварством и заглушив реакциями, которым позавидовал бы концерт самой что ни на есть металлической "Арии".



Locations of visitors to this page
Tags: музыка, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments