paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

"Голем" (3) Бориса Юхананова в "Школе драматического искусства"


Третья часть вообще не содержит текста пьесы Лейвика, за исключением, может быть, финальной мизансцены, куполом накрывающей действие этого вечера. Она изображает исход евреев из Египта, когда студийцы, взявшись за руки, уходят под собственное пение, в дальний, невидимый закуток. Нынешнее представление: "обсуждение" двух первых вечеров "Голема", кипящее среди "зрителей", набранных из числа студийцев. "Голем" совершает перпендикулярный разворот - обсуждение объясняет принципы сценического действия, по сути, являясь лекцией-диалогом о современном искусстве, развёрнутым на три часа манифестом "лабораТОРИИ" и её руководителя. Его смотрят 15 человек, среди которых не так уж и много тех, кто видел начало.

Действие начинает "режиссер". Все студийцы сидят фронтально перед зрителями на стульях, выстроенных в один ряд. Идёт обсуждение третьей картины "Голема", показанной накануне.

- Я могу говорить? Или мне переводить? (Лена-переводчица, как самая активная. Цитируя пролог "Зеркало" Тарковского)
- Ты можешь говорить. А Андрей тогда будет тебя переводить. ("режиссёр")

Обсуждение сыгранного: был ли утрачен контроль над управлением спектаклем. Выносится вердикт6 "Даже там, где люди играли неосознанно, общего управления утрачено не было..."
Один из студийцев объясняет своё ощущение, мол, вчера (первая часть) "Голем" звучал как "Чайка", а затем (вторая часть) - как "Гамлет", "вчера всё было хорошо, а сегодня плохо..."

Слова студицев (как и всего дальнейшего "зрительского" обсуждения) являются тотальным вскрытием приёма. Воспринимать ли это как разочарование перед понятностью происходящего для зрителей?

"Мы вдруг обнаруживаем, что играем искусственный текст... Это связано с основной метафорой движения евреев по пустыне... С метафорой, глубоко укоренённой в наррации исходного текста, ведь что происходило, когда евреи исходили из Египта?..."


Андрей садится за фортепиано и начинает играть рок-н-ролл. Все разбиваются на пары и начинают танцевать. Тут замечаешь, что "ЛабораТОРИЯ" редкий коллектив, где мужчин больше, чем женщин.
Продолжая танцевать, актёры начинают разминку, "режиссер", продолжая объяснять, что же, собственно, происходило с еврееями во время исхода, прерывается на несколько па с переводчицей Леной, затем возобновляет лекцию. У него сегодня самые большие, многостраничные монологи, он, " объясняющий господин"- центр действия.

"Вся жизнь ортодоксального еврея находится под тотальным контролем. Освобождение - это и есть тотальный контроль. Какой там "Большой брат" (реалити-шоу)... Процесс экспоприации действительности (из зоны сценического действия) и есть процесс исхода..."

"Режиссёр" предлагает обратиться к зрителям. Студийцы садятся перед зрителями и начинают изображать зрительские реакции, застенографированные в Вене. "Зрители" принадлежат разным народам и концессиям. Первым говорит "человек из Эфиопии", говорящий на плохом английском, "чтобы было понятнее..."

Второй зритель говорит на иврите, в процессе говорения внутренне превращаясь (перевоплощаясь) в вампира. Вампир начинает душить "режиссёра", продолжающего, несмотря ни на что, монолог-объяснение, впивается ему в шею. Так в стенограмму вписывается нелогичное, не подкрепленное текстом, действие. С подобной необходимостью "раскрашивать" сложные идеологические выкладки сталкиваются все идеологи или инсценироващики идеологов (Додин в "Бесах"), размазывающих большие пласты совершенно несценического текста по спектаклю, придумывающие аттракционы, делающие теоретизирование хоть сколько-то съедобным.

"Правила складываются во время игры. Мы можем их развивать..."

Четвёртый "зритель" тоже говорит не по-русски, заражая этим "режиссера", переходящего на немецкий. Пятая "зрительница" пробирается в зрительскую часть поверх скамеек, изображая эротическую истерику и томление. "Режиссёр" реагирует на её выхлоп соответственно перпендикулярно: "Мне нравится, как вы рассуждаете" и начинает принимать у сексуально озабоченной "зрительницы" "роды". Все прочие студийцы-как-бы-зрители рассаживаются перед самым зрительным залом, нос в нос.
Но после выступления "четвёртого зрителя" все берут в руки стулья и отодвигаются к самой дальней стене зала. Туда, где окно в два человеческих роста и наискосок висит большой кусок серого холста.

Постепенно "зрительская" импровизация набирает обороты и энергетику, становится выпуклой и самодостаточной (студийцы разыгрались). "Еврейским может считаться только тот театр, который растёт из Торы..." - говорит "первый зритель" из Эфиопии, у которого на родине есть собственный еврейский театр. В этот момент происходит важный формальный сдвиг: "зрители" начинают переводить себя сами (напомню, что все реплики "Голема" до этого момента дублировались синхронным переводом на английский - переводчиками Леной и Андреем).
Я замечаю это на монологе "австрийской девушки, работающей с американцами" и говорящей по-английски: "Театр не может быть религиозным. Это часть секулярной жизни...", после чего "австриячка" начинает углубляться в теорию Гротовского, выказывая недюжинные познания в области театральной режиссуры, окончательно превращая третий вечер "Голема" в сплошную увлекательную говорильню.
"Куда важнее практики для Гротовского был его духовный опыт, получаемый во время игры..."

Объясняя, что такое "еврейский фундаментализм" ("бойтесь меня, фундаменталиста"), "режиссер" раздевается до трусов, трусы красные, начиная бегать за австриячкой, при этом не прекращая вещать о чтении священных текстов. Преследует девушку, прижимается к ней, не переставая читать свой монолог по тетрадке в руках, делая массаж чёрному, в белый горошек, платью. Совмещая сложный по содержанию бесконечный монолог с кричащими действиями. После чего студийцы затягивают "Let my people go..."

Достоинство говорить естественными голосами, не "по-театральному", показывая обычных людей в обычных обстоятельствах. Очередной "зритель", вышедший на лобное место, говорит о том же самом - театр не должен быть храмом, храм не должен быть театром. Юхананов ставит вопросы и тут же даёт на них ответы. В духе платоновсеих академий: вопрос - ответ.

"....Политический фундаментализм - это отражение нашего вечного Сада, который становится реальным, когда мы кормим его своими собственными страхами..."

Антракт
, после которого к обсуждению подключается очередная "зрительница": "Да, это сильнейшее переживание: спектакль, который 25 актеров играют для четырех зрителей... А вот если вы будете играть этот спектакль ещё пару лет, то вы можете достичь готовой формы или вы будете продолжать показывать нам репетиции и заготовки?"

"Режиссёр" витиевато объясняет, что результат его не интересует: конечный продукт - единственная единица измерения в современном мире, претендующая на адекватность и на власть над человеком и его сознанием. А для священного действия само понятие "продукта" беспрецендентно...
Тезисы "режиссёра" переводятся на иврит и на английский вновь активизировавшимися переводчиками. Идеолог вещает в одной тональности, а перевод интонационно и пластически создаёт вторую, параллельную реальность - экспансивный Андрей и интеллигентный Гриша просто не могут иначе. А, может, задачи им такие поставлены. Режиссером.

"Не надо городить столько действия, чтобы породить маленький мессидж, которым поперхнётся первый же интеллектуал..." ("Режиссёр).

Андрей начинает перебирать клавиши ф-но и речь "режиссёра" распадается на интонации мюзикла. Все пускаются в пляс и даже "режиссёр" выбрасывает в сторону тетрадку со своим бесконечным текстом. Всё это переходит в импровизацию со словом "заело", которое холят и лелеют на разные лады, пока одна из "зрительниц" не возвращается к размышлениям о соотношении "веры" и "искусства". Музыка обрывается. Все студийцы рассаживаются спиной к обыкновенным зрителям.

Начинает Гриша (переводчик с иврита): " - Я бы хотел прокомментировать последний диалог. Вот если вы достигните аудитории в 200-300-500 человек, то останется ли у вас тот же самый процесс?"
- Конечно ("Режиссёр).
- То есть в каждый вечер спектакль будет отличаться от предыдущего?
- А в этом и есть основа нового мистериального театра, когда на основе одного спектакля возникает сразу несколько спектаклей, один из которых может оказаться жёстко организованным "продуктом", а все другие - импровизационными..."

Но Гриша не торопиться понять и усвоить эту разницу. Он всё время переспрашивает "режиссёра": "- Так в чём же разница между речью и текстом?
- Текст завершён. Театр текста и театр текста различны... Хотя мир и есть текст, текст - он же повсюду..."
- Но что предшествовало импровизации, артисты произносили текст?
- Нет. Мы предварительно построили структуру, которая будет всё время повторяться и изменяться..."

Параллельно этому объяснению, все по одному выходят на середину сцены, садятся и начинают медитировать и звучать носовыми звуками, являясь фоном диалога о тексте и импровизации. И тогда голос меняется даже у "режиссёра", он как бы успокаивается и впадает в медлительность.

" - Я веду работу внутри структурирования. Так здесь и проявляются две стихии - структуры и спонтанного, импровизационного, мистериального начала. Из чего, собственно, и возникает ткань этого спектакля..."
" - Превращать сакральное в аттракцион мне не интересно. Если в этом нет ничего больше..."

Очередной "зритель" находит возражения: " -Но у вас нет никакого понятия об актерской игре, нужно сначала разобраться в пьесе и не нужно всё время кричать..."

Спор вокруг системы Станиславского и феноменологии Гуссерля продолжается, студийцы рассаживаются на стулья для новой импровизации, снова скопом играя в "зрителей". Юхананову удается невозможное: поставить трехчасовой философский диспут как комедию абсурда. "Режиссер" продолжает солировать, объясняя специфику мистериального театра ничего не понимающему Грише.

" - Термины и понятие я театре возникают не из книг, а из совместной практики. Вот почему важно создать пространство для общения и коммуникации. Мы только-только начали этот трудный процесс понимания. И это не только культуртрегерская инициатива..." То есть понимание возможно, но не сразу. Вот для чего понадоблся пусть в четыре вечера.

Между тем, студийцы затягивают речёрвку из первого вечера: "Нету-нету никого, кроме Бога одного..." И начинают показывать на часы, мол, хватит, пока прекращать. "Режиссёр": "- Мне говорят, что надо закончить и я заканчиваю. Но сам-то я никогда не заканчиваю. Я нахожусь на территории бесконечного времени. Это и есть сакральное время... Это и есть территория сакрального..."
После чего Лена зачитывает финальную ремарку, окончательно убеждая нас в искусственности разыгрываемого текста. Это не импровизация, но пьеса, написанная по следам венской репетиции.


Locations of visitors to this page
Tags: НМ, театр
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments