paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Location:
  • Music:

Аудиокнига


Когда посреди прокофьевской оперы "Семен Котко" (ближе к финалу четвертого акта) раздаются стуки, обрывающие пассаж, напоминающий Третью Симфонию и главную тему "Огненного ангела", прямой отсылкой, понимаешь зачем это нужно композитору: выйти во временной контекст своего собственного творчества, творчества, про которое он неоднократно сам записывал в дневнике, что оно "вне времени и вне пространства". Кольцевая структура оперы (в которой события гражданской войны развиваются в события великой отечественной) делает оперы окончательно мифологической, выводя за рамки конкретики и советского канона.

Об этой особенности оперного творчества Прокофьева пишет в тонкой и точной биографии композитора исследователь Игорь Вишневецкий (начало публикации его книжки на ТОПОСЕ тут: http://topos.ru/article/6379, сама книжка выйдет в ЖЗЛ декабрем): Прокофьев намеренно брал многослойные, многосмысленные сюжеты-метафоры, дававшие возможность, к примеру, "Повесть о настоящем человеке" трактовать как инвариант мифа об Икаре, а средневеково-мистического "Огненного ангела" как страсти о страсти. Любой оперный опус, в первую очередь, это упражнение в жанре, рефлексия по поводу самого вида искусства - наиболее отчётливо это заметно на примере "Любви к трем апельсинам", которая вся оказывается метарефлексией на "профессиональные" темы, выворачивающий законы и штампы жанра наизнанку, высмеивающая их, издевающаяся над пафосом и патетикой. Когда в либретто "Семена Котко" встречаются прямые цитаты из либретто "Трех апельсинов" понимаешь: Прокофьеву куда важнее биографический подтекст и построение единой, взаимосообщающейся музыкальной системы, нежели следование логике государственного заказа. Впрочем техникой "эзопова языка" и "двоичного кода" в советской культуре никого не удивишь.

Эта двойственность вводится первыми тактами заглавной темы удивительной чистоты и переливчатой красоты, которая, тем не менее, звучит недостаточно оперно и как бы слегка скомкано, убыстренно, как если магнитофонную пленку, использованную в её записи, пустили задом наперёд. Как если опера захотела замаскироваться в оперетту. Словно это не военный эпос, но какие-нибудь "Москва-Черемушки". Тема эта будет и дальше мелькать инфернальным видением, чтобы раскрыться одной из вариаций, в финале. Пёстрая лента, связывающая россыпь партий и речетативов в букет золотых колосьев, чем не ВДНХ СССР?
В "Семене Котко", созданном Прокофьевым на "украинском материале" по повести Валентина Катаева, суржик служит прямой отсылкой к солнечному солнцевскому детству и важным подручным средством в строительстве собственного модернистского мифа. Обращаясь к тем или иным музыкальным и историческим эпохам, Прокофьев мало цитирует первоисточники, предпочитая создавать те или иные мелосы заново. Об этом тоже пишет Игорь Вишневецкий. Вскрытием приёма здесь оказывается кантата музыки из фильма "Александр Невский", где было бы логично использование православных напевов и средневековых тевтонских песен, однако, ничего этого композитор не использует, а так же опера "Обручение в монастыре", сюжет и место действия которой мирволят использованию барочной структуры и ходов, ан нет. Впрочем, наиболее известный эпос Прокофьева, написанный по трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта" тоже не содержит не единой цитированной ноты. Точнее, цитат и заимствований в этом балете выше крыши, но все они (особенно добавленные по просьбе балетмейстера Лавровского при первой постановке (Лавровский требовал от Прокофьева широкоформатности)) являются обращением к предыдущим опусам композитора. То есть, Прокофьев каждый раз создаёт параллельную музыкальную историю "по мотивам" уже существующей.
Моделируя в "Семёне Котко" эстетику Крещатика" и "украинский мелос" Прокофьев заостряет и гиперболизирует звучание славянского языка, что оказывается очередной отсылкой к психологически-надрывному дебютному "Игроку" и комическим "Апельсинам", чья динамика, с места и в карьер, тоже катилась с нарастающей скоростью камня с горы. Конкретика катаевского первоисточника оборачивается отвлечённой и умозрительной эстетской схемой, игрищем иронического и едкого ума.

Дополнительную интертекстуальность записи придают знакомые уже голоса певцов Мариинского театра. Некоторое время назад на малой сцене Челябинского драматического театра им. Цвиллинга режиссёром Наумом Орловым был представлен проект "Чеховская сцена", предполагавший постановку самых важных пьес Чехова в едином оформлении Т. Сельвинской и единым актёрским составом. Это позволило подчеркнуть (до полной актуализации высказывания) типологическую близость, ну, например, "Вишневого сада" и "Дяди Вани", где персонажи перетекают друг в друга (Раневская в жену профессора Серебрякова, а Гаев в Астрова или наоборот) совсем как в оперных постановках Мариинского театра, где голоса кажутся цитатами из предыдущих опытов. Тем более, что маэстро Гергиев вытягивает из прокофьевской партитуры дополнительную инфернальность ("Игрок", "Огненный ангел") и ехидность, карикатурность ("Любовь к трем апельсинам"), особенно явно звучащие на фоне иных, более ровных (спрямленных) трактовок прокофьевских опер, записанных с участием Мстислава Ростроповича.
Другой важной составляющей питерских певцов оказывается чёткая дикция, когда для того, чтобы понимать текст не нужно сверяться с буклетом. Язык, говорение сближает слушание оперы с чтением книг, тем более, что прокофьевская драматургия быстрая и действенная, удваивающая действенность с помощью не только "рассказа" словами, но и "показом" в музыке, с помощью музыкальных высказываний. Удвоение информации не равное "экранизации" в силу предельной абстрактности музыки, которая несмотря на иллюстративность - самостоятельное действующее лицо, декорации и, одновременно, суть происходящего: реестр прокофьевских приёмов, способов передачи эмоций и мыслеформ, отсылок к уже существующим клавирам.


В "Семене Котко", названном Рихтером "лучшей советской оперой" ("одно из самых богатых и самых совершенных созданий Прокофьева... В "Семене Котко" Прокофьев продолжает путь, начертанный Мусоргским. Этот путь по-своему продолжали многие (Дебюсси, Яначек), но думаю, что прямой наследник Мусоргского в области национальной народной музыкальной драмы - наш Прокофьев. Он доводит свой музыкальный рисунок, идущий от интонаций человеческой речи, до предельной выпуклости. Слушая оперу, начинаешь жить единой жизнью с произведением, которое дышит юностью, как и то время, тот период истории, который в нём воплощён. Сочинение это настолько совершенно и доходчиво, что восприятие его зависит лишь от охоты слушателя слушать... В тот вечер, когда я впервые услышал "Семена Котко", я понял, что Прокофьев - великий композитор..." (Рихтер как он есть, 70-71)) более всего интересно соотношение "советского" и "несоветского", мифологического и вневременного.

Другими словами - а если предположить, что ты слушаешь этот спектакль в зарубежном театре и не понимаешь ни слова или же западные певцы поют с кашей во рту, сколько она потеряет? Экспериментально это выяснить не удалось, но умозрительно ощущаешь, что Прокофьев - самый литературный композитор. Это видно не только из сюжетов, взятых для драматургической основы опусов и тщательности проработки либретто (мои любые "Апельсины" сплошь состоят из перлов и юмористических скетчей), но и из самого строя оперной структуры, завязанной не только на звуках голоса, но и на смысле произнесённого. Либретто Прокофьева, как правило, рифмованны, прозаичны, что на первый раз резко режет слух, но после отзывается странным, изломанным психологизмом: отдельные, оторванные друг от друга слова и строки, маяковской лесенкой скачут вдоль течения музыкальной реки, плывут, но и тут же создают запруды. Подчёркивают несерьезность, игривость осуществляющегося. Но на этом сплаве разнонаправленных устремлений и бинарных оппозиций (серьезности и несерьёзности, искусственности и жизнеподобии, отвлеченности и конкретности, гармоничности и нарушении гармонии) и настоян специфический стиль композитора, о котором я всё время много думаю, который всё время слушаю и пытаюсь ухватить формулировками. И который, тем не менее, всё время ускользает. Потому что это уже и не стиль вовсе, но способ самоощущения, мировосприятия, мыслительный процесс, переданный нам в форме конкретных музыкальных ощущений.



Locations of visitors to this page
Tags: Мариинка, опера
Subscribe

  • Дневник читателя. Стендаль "Записки туриста"

    " Я люблю испанцев до страсти; это сейчас единственный народ, который осмеливается делать то, что хочет, не думая о зрителях..." (12, 430) Много…

  • Акмэ акмеизма

    На месте туристического министерства Нормандии (или города Руана) я бы поставил бы на месте их известного собора , точнее, рядом или же напротив,…

  • Небо Ван Гога

    Снято на кладбище в Овер-сюр-Уазе возле могилы братьев и на улице Гош е, возле дома доктора Г.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments