paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело о Триумфе (3). Ретроспектива Пригова в Ермолаевском переулке

Дело в том, что еще год назад казалось, что Пригова много и он везде - в музеях и в телевизоре, в галереях и на тусовках, теперь же везде и едва ли не всегда ощущается фантомная недостаточность главного концептуалиста Всея Руси. То ли Дмитрий Александрович так приучил всех к своему присутствию, то ли действительно долгое время Пригов был нашим всем, выполняя роль то ли культурного московского домового, то ли аттической соли, придавая съедобность любому блюду, но теперь его отсутствие кажется зияющим, особенно трагичным.
Для Дмитрия Александровича же всегда было важно сидеть сразу между всех существующих жанровых стульев и ниш, объединяя собой разрозненные и разобщённые художественные и литературные сообщества. К тому же, нельзя забывать, что Пригов - концептуалист: работа с языками и готовыми культурными блоками для него важнее внешней яркости, занимательности. Перед Екатериной Деготь, куратором первой ретроспективы Дмитрия Александровича, стояла сложная задача - во-первых, отразить его во всех проявлениях; во-вторых, сделать экспозицию зрелищной и театрализованной. Вышла выдающаяся выставка, один из лучших виденных кураторских проектов, разыгранный как по нотам.
Из всего приговского многообразия, Деготь отобрала повторяющиеся вариации одной и той же темы - дыры, раны, тёмного пятна, проступающей на поверхности капли, зияния. Деготь показывает Пригова последовательным учеником Малевича, его абстрактных композиций с нарастающими черным и красным, способными вместить все возможные и невозможные изображения и смыслы. Метафическое напряжение (и даже отчаянье) нарастает от этажа к этажу, разрешаясь в конце экспозиции, где из копий знаковых поэтических сборников-книжечек Д.А.П выложена целая стена плача.
Лестница филиала музея современного искусства в Ермолаевском переулке украшена небольшими (размером с сигаретную пачку) табличками с приговскими лозунгами, которые Дмитрий Александрович некогда дессидентски развешивал в виде объявлений на советских троллейбусных остановках, из-за чего стерильно-белые поверхности напоминают березовые штрих-пунктиры.
Каждый этаж, затакт, начинается с закутка с видео, где Дмитрий Александрович, как живой кричит кикиморой и перечисляет всех умерших.


На первом (формально втором) этаже развесили несколько графических серий, объединённых одним и тем же формальным элементом - проступанием тёмного (чаще чёрного, но в одной, интерьерной, серии "Интерьеры с каплями крови", красного) пятна поверх репродукций с картинами русских пейзажистов ("Русские пейзажи с именами" и "Русские пейзажи с оком"), романтических полотен ("Романтические пейзажи") и циклов "Германия" и "Рисунки скотчем", в котором зияния и нарушение аутентичного содержания выполнено скотчем.
Нарушение целостности того или иного изображения несет известные приговские символы - имена художников классической традиции, божественный глаз или же просто чернильную кляксу, которая растекается поверх реалистических изображений буквальным проявлением потустороннего. Словно бы его не устраивает одномерность жизни и искусства, словно бы за красочной поверхностью обязательно должны оказаться второй и третий слои, фонящие и сквозняком выносящие сюда, на поверхность, следы первопричин и первообразов. Так, сквозь привычные изображения, проступают Вечность и толща классических традиций, помноженных на субъективность восприятия: каждый видит в том, что видит нечто сугубо своё, особенное.
Заданная торжественным началом тема, подхватывается и развивается на втором этаже, начинающемся видео с перформенса, где Дмитрий Александрович, булькая и задыхаясь, просит "эту чашу мимо пронеси, ну, пронеси, пожалуйста..." Основное экспозиционное пространство здесь занято многочисленной черно-белой серией "Фантомных инсталляций", рисунков с проектами неосуществленных, завиральных объектов. Хотя, с другой стороны, хтонический Зверь, выставленный в прошлом году на выставке "Верю" (экскаватор, накрытый черной тканью) сконструирован и тут, значит, проекты вполне съедобные, осуществимые.
И то правда: здесь же, на этаже, в отдельно выгороженных боксах, выполнены реконструкции некоторых проектов - кипа бумаги с бокалом красного в одном, лестница на небеса, разорванная посредине (в стороне - бокал с недопитым красным) - на другой.
В центре третьей висит огромный камень из папье-маше, перевязанный веревками и красное в бокале снова составляет контрапункт черному и ослепительно белому. Чернильные кляксы и чёрные, растекающиеся дыры здесь сгущаются до бокалов красного вина, которые тоже можно трактовать по разному, но которые на фоне посмертного бормотания Дмитрия Александровича оказываются заклинанием своей собственной судьбы.
Когда умирает человек, то, как известно, изменяются его портреты, его стихи и тексты, его работы начинают говорить и звучать в ином ключе. Вероятно, более адекватно замыслу. Деготь решила сделать из Пригова метафизика и для этого она вычленила из необъятного наследия те серии, что соотносятся с классическим искусством и, через него, с вечными вопросами и исканиями. На третьем этаже вывесили графику 70-90-х годов, в центре большого зала поставили большой стенд-стол с рисунками и графическими текстами, на которые Д.А.П. был большой мастер.
Ранние работы Пригова оказываются более конкретными и чёткими, хотя и на них шумят, кипят и пенятся его важнейшие темы пространств, пронизанных дырами, космогонические фрагменты, словно бы вышедшие из мастерской белютинских абстракционистов.
На рисунках в центре зала можно заметить не только переход от печатной машинки к компьютерным распечаткам, но и нарастание фирменной приговской неконкретности и ускользания. С первой, приблизительно, половины 80-х, Дмитрий Александрович находит свой узнаваемый стиль, который скрывает больше, чем говорит; который намекает, пробует и слегка касается органов чувств для того, чтобы тут же отпрыгнуть в сторону и сменить маску.
Однажды он говорил мне о том, как это важно для него - постоянно менять маски чтобы не быть пойманным.
Однако, ретроспектива его работ очень четко показывает - чтобы Дмитрий Александрович не делал, не говорил, он всегда, с маниакальным упорством возвращался к одним и тем же темам и элементам. Умирающая культура на пороге своего полного небытия и растворения в чём-то новом, ещё до конца не оформившемся, оказывается метафорой существования одного, более чем конкретного человека. На видеоэкране здесь Пригов демонстрирует "Нечеловеческие страсти", ковыряясь в кипе старых газет, складывая их в стопочку, а потом расшвыривая их и умаляя невидимого оператора больше его не снимать. Просьба перестает в вой, а после в едва слышимую мольбу.
Здесь же в стекле представлена серия "Бог", где черные пятна имеют самые разные подписи - Эзра Паунд или, например, Достоевский, "Ангелы" из шести лестов тотальной штриховки и одна из самых его известных серий - "Бестиарий", зафиксировавшей странных пучеглазых существ, вписанных в ромбы, круги и квадраты, визионерские, таинственные зародыши или следы ночных кошмаров. Все они, как и подавляющее число работ ретроспективы, исполнены мелкой штриховкой - главной формой приговской медитации.
Прилежный последователь Малевича, Дмитрий Александрович всегда, когда не участвовал в общей жизни окружавших его людей, чертил ручкой мелкую сеть штрихов, словно бы пытаясь добиться полной, непроницаемой тьмы. Разумеется, сделать нечто подобное одной только шариковой ручкой невозможно, поэтому внутри работ всегда есть щели и свет. Словно бы художник говорит о недостижимости абсолюта, который уже существует в виде "Чёрного квадрата".
Впрочем, и тот уже давным-давно потрескался и не представляет из себя чернильного монолита - сквозь трещины и кракелюры на первоисточнике давно сочится незавершенность...
Эта же самая тема, но уже под иным углом, обыгрывается и на заключительном этаже музея в Ермолаевском. Здесь, помимо узнаваемых приговских банок к самой разной начинкой (издевательский привет банке с томатным супом) и отксерокопированных стеной плача книжечек с текстами, телеграмм и календарей, азбук и реестров, висит здоровый чернильный "Мрак" (конца 70-х) и "Ничто" (из 2000-х), две главные константы выставки, меж которых расположено всё остальное, серьёзное и не очень.
В самом дальнем закутке - заключительным аккордом, видео 1985 года, где молодой Пригов в фуражке и с сигаретой (никогда не видел его курящим) читает стихи про "милицанера", а потом камера выходит за окно его квартиры в Беляево и замирает на обледеневших крышах типовых многоэтажек.
И Пригов такой молодой, он живой и светится и сердцу тревожно в груди, когда ты видишь, как быстро остывает пепел твоей собственной истории, как твоя собственная жизнь, важная часть твоей жизни на глазах каменеет и становится окончательно завершившимся прошлым.
Выставка вышла тихая и точная, камерная, но неожиданно театрализованная, чёрно-белая в основном, но лишённая монотонности и очень музыкальная. Идеальным саундтреком к ней могли бы оказаться струнные квартеты Шостаковича - сдержанные и вдумчивые, вкрадчивые и темпераментные разговоры обо всём сразу, когда темы чередуются с вариациями, закольцовываются и перетекают, развиваясь, из части в часть.
Пригов ведь любил Шостаковича. И Стравинского очень любил, предпочитая работать под "Царя Эдипа", да только звуковое сопровождение на такой выставке невозможно - на каждом этаже шумит своё самодостаточное видео с записями акций, из-за чего здесь может быть слышно только Дмитрия Александровича. И здесь Деготь угадала и тактично развела экраны по комнатам и этажам так, чтобы никакой какофонии не возникало. Кураторский подвиг, можно сказать, учитывающий все возможные аспекты и сложности и с таким изяществом выходящий из любых осложнений, что любо-дорого посмотреть. Ну, да, и любо, и дорого. Просто шедевр какой-то!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments