paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело о левантийцах

Дело в том, что мне давно не дарили цветов, а здесь встретили с помпой и растением в целлофане, надутым гелем сердечком с трогательной надписью. Тронуло. Потрогал. Поехали.
Дело в том, что город должен быть единым целым, тогда как тут он рассыпается на отдельные дома, словно высохший песчаный замок – пока рядом плыла вода, части его были смазаны в целое, целым, теперь песок высох и рассыпался на гранулы, каждая из которых – отдельная точка на аэросъёмке.
Песок высох и каждая горошина отдельна: перебери, Золушка. Но всё вместе – песчаный пляж, занесенный песком как снегом. Каждый дом опоясан ожерельем Венеры – концентрированными и собранными (как новобранцы на военных сборах) деревьями – подстриженными кустами, пальмами, каждый дом автономен, озаборен и украшен своим флагом, из-за чего кажется, что город сплошь состоит из посольств одной и той же страны.
Каждый дом привычно превозмогает самодеятельность засиживающих его, поколение за поколением, людей – все эти пристройки, затаренные бытовым мусором балконы и лоджии, окна-бойницы, покатые крыши, подтёки на стенах, игрушечные почтовые ящики, никогда не знавшие толстых газет, мачты и антенны, тарелки и наружные блоки кондиционеров, уродующие каждое второе окно; обязательные многослойные канаты-сушилки, белье на верёвках. И даже птицы здесь тоже кажутся какой-то самодеятельностью.
Эстетично (этично) то, что красиво, удобно. Приспособлено для нужд, больших и маленьких, как старые стоптанные кроссовки. Тель-Авив изменился с пришествием небоскрёбов, тянущих за собой экономику и самосознание, но новые районы – это же что-то совершенно особенное, ещё не совсем вписанное и вписавшееся, тут, в них, конечно, всё прямее и понятнее, но привычный город – это то, что тянется двух-трехэтажной застройкой, крошится и гниёт, пытаясь выздороветь, но никак не выздоравливает: критичная температура за 37 по Цельсию, постоянное воспаление, постоянная недостаточность, сочащаяся избытком. И при этом – никакой тебе рекламы, кричащей визуальной московской истерики, скромно и без вкуса, ограниченное, в основном, целомудренными надписями на трех языках. Неброскими буквами.
Вот и люди здесь загадочные как непонятные буквы на непонятном языке, далёкие от тривиального понятия «евреи», из-за невероятного смешения крови и языков, песка и солнца, превратившиеся в какую-то особую смуглую общность с коренными внутренними интересами, нам невнятными и совершенно недоступными. Новая общность – еврейский народ. Это так правильно и так важно – ничего не понимать, дабы не рассеивать очарование непохожести и чужеродности, невключённости твоей в местный ландшафт. Ты ещё хладнокровнее и тише всех прочих, всех остальных, ты один и разбитое зеркало, осколками которого набиты карманы твоих белых штанов, места на заднем сидении машины, это они – разноцветные и яркие левантийцы и только ты здесь – та самая тусклая точка как на рекламе лекарства от простуды.
Тебе и больно, и смешно, таскаешь за собой прошлое парашютом, заброшенный. Старики жмутся к гнилым зубам коренных домов, молодёжь гордо шествует посередке. Море притаилось за каждым поворотом, даже если тебя везут в сторону, противоположную от него; седьмой океан и воздушные ванны, столбом поднимающиеся от земли в небо и с неба струящиеся точно таким же плотным столбом обратно; все эти испарения, танцующие джигу на волосатом животе, подставленном облучению; ультрафиолет, сочащийся радиоволнами, тёмные очки, скрывающие глаза, перекаченные икры.
Сразу из аэропорта Бен Гуриона мы поехали к Карине и Эдику, ждали пока Эд приедет с работы, говорили и ели бабаевский шоколад, вода тут тоже особенно сладкая, маслянистая, а гортанные звуки местной речи особенно шоколадны.
Раньше здесь встречалось больше знакомых букв, ныне, гуляя с Витей и его женой Леной по малометражкам геометрически правильных кварталов, лишь один раз увидели объявление на русском: девушки приглашаются на высокооплачиваемую работу в стриптиз. Витя взмахнул фотоаппаратом, но запечетлевать не стал.
Я смотрю в окно из машины на медленно меняющийся пейзаж: складки разбегаются от дороги вдаль зыбучими песками покуда хватает взгляда. Кажется, что ты на курорте, в предбаннике парилки, однако, вся отпускная жизнь завязана на обязательное чередование развлечений, превращающихся в работу, а тут – повседневная жизнь с повседневной озабоченностью в глазах. Даже кошки, которых здесь больше, чем собак в Москве, особенно сосредоточенны на привычных маршрутах. С задранными хвостами, похожие на троллейбусы, они бегут с работы на работу, а после – домой к детям.
Аська не подключилась в Бен Гуриона, и я обрадовался, что оторвался, а в машине стал показывать Лене как она действует и тут она подключилась для того, чтобы я получил сообщение от Кости про то, что «Афиша совсем сдулась». Нет, не оторвался. Посыпались заявки для записочки в Стену Плача и звонки по работе. Посыпались неприятные новости, катапультой отбросившие меня обратно в Россию.
Ночью мне снился Челябинск, как переходя с мамой перекресток у Алого Поля (от самого Поля к Педуниверситету) мы потеряли нашу собаку, которую мама часть пути несла на руках, а разбудил меня звонок Ильи, который отбросил меня уже не просто в Россию, а вглубь России. Глубоко внутрь.
Лена и Тиги живут возле рощи эвкалиптов, переходящих в национальный парк, граничащий с зоопарком (сафари). Их окна выходят на концентрированный куриный бульон, приготовленный из кошерной курочки. Вокруг кипят и пенятся зеленые насаждения, вытягивая всю агрессию из народонаселения, подобно свежей мази Вишневского. Наворачивая круги по дорожкам, мы с тобой минуем собачников и рыбаков, летучих мышей, шуршащих в кронах тёмных деревьев, отдельно торчащие пальмы, парочки и компании, распивающие пиво, кажется, что звук у города приглушен и басы убраны под завязку. Даже голос из репродуктора, объявляющий о машинах на парковке, прерывистый (как местный пейзаж) и ребристый будто бы лишён низких частот. Сам себе передатчик. Сам себе описание, движешься в темноте, пока не натыкаешься на муравьиную дорожку; сотни насекомых (шоссе, снятое с высоты птичьего полёта) обустраивают трещину в песке. Наступить – и ничего не останется.
Tags: Израиль, люди, невозможность путешествий
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments