paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

Дело о "Звуках тишины" Алвиса Херманиса

Дело в том, что для исследования возможностей театра, Херманис заходит в "Звуках тишины" с другой стороны - на протяжении трех часов сценического действия актеры не произносят ни слова.
Эта странная для драматического театра ситуация держит в бодром предчувствии, заставляя вспоминать фильмы Каурисмяки, но очень быстро рассасывается, когда понимаешь, что технологический принцип спектакля - череда этюдов, наплывающих один на другой или развивающихся параллельно - в разных углах площадки.
Выгородка с пятью дверями, дотошная в деталях, изображает студенческое общежитие с антуражем в духе шестидесятых, с порванными обоями и осыпавшейся штукатуркой, рисунками слоном (которым, как известно, родина - СССР), натуральной ванной, облезлой раковиной и старой газовой плитой.
Не меньшее (а, может быть, даже большее) внимание к "духу времени" проявляется в костюмах актеров - в одежде, прическах, макияже (исключение составляет только нижнее белье). Утрированный, дистиллированный мир шестидесятничества, между прочим, похожий на ассамбляжи с последней выставки Дмитрия Гутова - паутина или, точнее, бальзам раннего застоя, в котором застревает дюжина персонажей, разыгрывающих пластические этюды на темы учебы, влечения, увлечений, любви - всё, вплоть до свадьбы, зачатия и рождения детей.
Каскад смешных и изобретательных миниатюр, каждая из которых - законченная вставная новелла. Особенно точными и остроумными оказываются фрагменты, вполне в сорокинском стиле буквализирующие метафоры - "слепая любовь", "дух веет, где хочет" (перышко, извлеченное из книги летает, поддуваемое разными персонажами, передающими его по эстафете), "СССР - родина слонов" (прыгает слон), "воды отошли" (роженицы пускают пузыри).
Скрепляет чреду разрозненных фрагментов музыка Саймона и Гурфинкеля, которую извлекают из всего что только можно - из магнитофона и радиоприемника, но и из трехлитровых бутылок - стоит только приоткрыть крышку и музыка начинает сочиться, и из оцинкованной ванночки, появившейся в финале, из наушников и из всех прочитанных и непрочитанных книг.
Музыка - дух вольницы и свободы, молодости и психического здоровья, оцинкованного надеждами на счастливое будущее, вот отчего все плавают и плескаются и децебелах, иллюстрирующих происходящее. Музыка Саймона и Гурфинкеля интернациональна, не нуждается в переводе, в советскую пору её извлекали из-под полы, делились порционным дефицитом и использовали подложкой для эротических томлений. Идеальное время, идеализированная эпоха, в которую попадаешь методом погружения - входя в зрительный в зал, ты проходишь по узкому коридору, завешенному старыми фотографиями, коридору на задах сценической выгородки, служащей машиной времени.
Однако, спектакль не про "совок" и не про шестидесятников, не про шестидесятничество, он - про обобщенный образ прошлого, времени, когда деревья были большими. Абстрактный гуманизм, обобщающий различия (музыка не нуждается в переводе) и лишённый социального пафоса, он снова, который раз - про повседневность, которая истончившись, исчезла. Он про само "вещество жизни", которое буйствует на наших глазах, расцветает нешуточными страстями, чтобы потом исчезнуть вместе с музыкой - ведь оно такое же неуловимое, как та самая музыка или волны радиоэфира, которые отворить - что вены вскрыть.
"У вечности ворует всякий, а вечность - как морской песок..." Песка много, бесконечный пляж оттенков и вариаций, люди проживают свои смешные жизни для того, чтобы однажды... Уже второй спектакль подряд, Херманису важнее всего показать нас со стороны, обычных людей в самых что ни на есть обычных, лишенных какой бы то ни было героики, обстоятельствах.
Спрессовав чужое бытие в несколько часов сценического времени. Вот уже третий спектакль подряд (а "Звуки тишины" выглядят как синтез "Сони" и "Латышских историй") Херманис разбирается с нашим общим прошлым для того, чтобы поговорить о настояшем. Вполне рядовая для театра задача, поданная в чистом, без примесей виде, звучит и выглядит как откровение. Как новое слово. Казалось бы - простой и очевидный (несколько монотонный) прием - получасового вербатима в "Латышских историях" и еще более кратковременных этюдах "Звуков тишины", что вижу - то пою, ан нет: монотонность оказывается важной составляющей, единицей времяисчисления, способом передачи обыденности обыденного существования. Отсюда - и расширенный хронометраж: если уж погружаться - то по самые гланды. Чтобы объяли тебя воды времени до души твоей, чтобы сомкнулись над головой, чтобы чрез толщу отшумевшего стало видно во все стороны внутреннего света.
Точность антуража, тщательное воспроизведение вещного мира оказывается (если вспомнить Фромма) частным случаем некрофилии - эпоха приходит к нам через материальные источники, ибо актеры играют не сколько персонажей, сколько своё полуироническое к ним отношение. Конечно, это не переживание, но представление, из-за чего вещи, не умеющие прикидываться, звучат, начинают звучать ещё сильнее. Спетакль, в отличие от декорации, существует не только "здесь и сейчас", но и всё прочее время, стоит ночью, без света, в пустом зале, шуршит полуободранными обоями.
Все истории, рассказываемые Херманисом, принципиально конечны, все они свершились в прошедшем законченном времени еще до истечения сценического времени: иначе бы не возник этот безотчётный поначалу привкус трагичности всего происходящего, обостряющийся от обилия веселых и комических сцен. Херманис показывает про смертное; про то, что было да сплыло - и даже вот эта молодёжь, беспечно резвящаяся под сочный музон из поколения наших пап и мам, доковыляла до нового тысячелетия заметно поредев.
Не говоря уже о Соне, сгинувшей во чреве ленинградской блокады. И даже монологи из "Латышских историй", записанные вслед за живыми людьми, превращаются в что-то отчётливо напоминающее гербарий. В таксидермическое усилие - не зря актёры обрабатывают сырьё, набивая его опилками сценических канонов. Поэтому - ну какая, в самом деле, социальность? Чистый экзистенциализм про голого человека на голой сцене. Даже если человек этот напомажен и разодет в духе последнего писка стиляжьей моды - в крепдешин, клёши и умопомрачительно блестящие сапоги вот на такуууущей платформе.
Я не зря вспомнил и про Каурисмяки и про Гутова - Театр Херманиса расположен на пограничной зоне меж разных видов и жанров contemporary art'a, выказывая свою причастность к хеппенингу и перформенсу (этюды возникают как импровизации и только потом лакируются и отшлифовываются), хореографическим экспериментам, кино (в "Звуках тишины", как и в "Латышских историях") используют видео и трансляцию фотографий на стену, а, главное, инвайроменту - тотальной инсталляции в духе Кабакова и Острецова.
Спектакли Херманиса - всегда набор "живых картин", каждую из которых можно вставить в рамку и повесить на стену (что и сделано с программками, напечатанными в виде открыток); спектакли Херманиса - набор мёртвых картин, существующих и без актёров, настолько они выразительны и тщательно продуманы.
Но при этой вящей актуальности и евроремонтной стерильности очевидно, что Новый Рижский растет из классического советского периода с его публицистическим пафосом и гуманистическими декларациями, пристальному вниманию к "маленькому человеку", "лишним людям", "мысли народной" и "мысли семейной" - с идеологической точки зрения он истошно традиционен, последователен и предсказуем как двоюродный родственник, внезапно приехавший в Москву на пару дней и остановившийся на диванчике в проходной комнате. Навороченная форма не должна вводить в заблуждение: корни этого представления растут из нашего муравейника, возможно, поэтому Херманиса в столице полюбили мгновенно, безоглядно.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments