paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело о "Латышских историях" в Новом Рижском театре

Дело в том, что "Латышские истории", при всем внешнем минимализме, претендуют на универсальность. Актеры нового рижского записали двадцать монологов, которые и рассказывают на пустой, практически, сцене, один за другим. Монологи произносятся на фоне большого видеоэкрана, изображения которого оказываются контрапунктом к историям. В Москве, за два вечера, показали шесть монологов, по три персонажа за один присест. Полный срез общества, полноценное социологическое исследование - от низа и до верха, разных возрастов, профессиональных занятий, разных судеб.
Гете говорил, что нация возникает и складывается тогда, когда появляется "национальный" театр. "Латышские истории" и выполняют такую функцию фиксирования старой-новой народности. Так название театра обретает ещё один, дополнительный смысл.
Монологи в духе "новой драмы", когда есть документальная основа и плавающий повествователь. Мне выпало первой смотреть рассказ воспитательницы детского дома (Гуна Зариня), которая начала повествование о детстве Марии. Постепенно, как бы проговариваясь, Зариня переходит на первое лицо, потом (на экране меняются кадры спящих детей) снова говорит о Марии, потом, точно невзначай, соскальзывает на первое лицо. Сначала ты думаешь, что, таким образом, актриса исповедуется, но последующие монологи разводят рассказчика и персонажа.
Второй героиней оказывается таксистка (Яна Цивжеле), у которой муж-пьяница умер во время свадьбы. Сначала, сидя в автомобильном кресле, рассказывает смешные байки из шоферского быта, а потом переходит к семейной трагедии - ничто не предвещало и тд. Есть любительская видеозапись этой самой свадьбы, безыскусное повествование о деревенском празднике, на котором, в том числе, ты видишь и героиню рассказа - в красном платье (она свидетельница) и её мужа. Понятно, что дама в красном платье, которую мы видим с экрана не равна рассказчице на сцене.
Дальше больше. После антракта к нам выходит вполне молодой Вилис Даудзиньш, чей рассказ ведется от лица шестидесятилетнего водителя автобуса (кресло с подушкой и обшарпанный стол), сомневающегося (на экране мы видим чрево обычного городского автобуса-гармошки, постепенно заполняющегося пассажирами; кто-то выходит, кто-то заходит, кондуктор обилечивает пассажиров, за окнами мелькает весенний город) правильно ли он прожил свою жизнь.
За день до этого, судя по программке и по рецензиям, показывали историю бывшего моряка (Гундарс Аболинш - тот самый, что премьерствует в "Соне"), солдата (Андрис Кейшс) и двух воспитанников детского дома (Антон Замышляев и Евгений Исаев), которые конспективно изложены в буклете.
Отчужденные, спокойные синтаксические конструкции ("Антон и Женя родились в Латвии. Они выросли без родителей, в детском доме. Там им пришлось много чему научиться. Искусство выживания они освоили прекрасно..."), которыми выложены и все прочие отрывки "Латышских историй". Важно не надувать розовых пузырей, подпускать сентиментальности, превращать происходящее в мелодраму. Актеры подчёркивают свою социальную тождественность персонажам - мы или они, какая разница.
Отсюда и возникает эта тихая интонация, когда важно не переборщить с надрывом и откровенностью. В откровенность здесь только играют и когда Зариня, обращаясь к Богородице, берет паузу как бы от возникшей неловкости, то понимаешь - такое задание на такой рисунок она получила от Херманиса.
Монологи, как костяшки лего, можно компоновать в разных сочетаниях, между собой они не связаны, легко можно представить театральный марафон, длинной в двадцать существующих частей. Однако, сложно понять кто это может выдержать, ибо, несмотря на внутреннюю драматургию каждого рассказа, все они демонстративно безыскусны. Под пристальное внимание режиссера и актеров попадают обыкновенные, заурядные люди, в жизни которых, с одной стороны, можно найти мало внешних и ярких событий, а с другой (и эта декларация создателей спектакля) любая человеческая жизнь - всё равно что "драма Шекспирова", заключает в себе победы и поражения всечеловеческого масштаба.
Маленький человек оказывается интернационален, поэтому название спектакля звучит иронически - подобные истории случаются, подобные жизни проживаются и могут быть прожиты где угодно. И когда водитель автобуса, путая латвийские слова и русский мат, начинает ругать своё правительство, смеешься тому на сколько ситуации в разных странах, России и Латвии, оказываются похожими. Так, вероятно, похожи между собой все маленькие люди, словом, все жизни, все жизни, которые, несмотря на разницу занятий, воспитаний и социального положения, проходят один и тот же путь - от детства и осознания себя, через набор типичных событий и состояний (родился - учился - женился) к смертному порогу. Человеческая жизнь, заключённая в кавычки сцены, оказывается законченной историей с кристаллизующейся в финале моралью - в отличие от жизни человеческой, где мораль и осознание логики жизни (жизни как законченного высказывания) следует только за смертью.

Это исследование повседневности и возможностей, границ театра мы видели уже в "Соне". Только там для того, чтобы подкрасить "вещество жизни", налитое в сосуд театральной формы, создавалась сложная метафорически мудреная конструкция игры в игру, а здесь повседневность берется как бы в самом неприглядном и неприглаженном виде -такой какая она есть. Что неправда - ибо смысл и мораль истории возникает только после термической обработки её актерами и режиссёром, только после переложения на язык сценических блоков.


Потому что если остраниться, то кажется странным, как это (а, главное, кому?) одинокий человек в одиноко стоящем кресле исповедуется. Кого представляет исполнитель на месте зрителя? Друга? Соседа? Психоаналитика, который способен объяснить ему извивы собственной биографии? Спектакль идет на латышском и зрителям раздают аппаратики, внутри которых сидит переводчик. Несколько раз я снимал наушник и смотрел за убедительностью рассказа, лишённого литературы. Можно ли следить за актёрской работой не понимая того, что он говорит? Рядом со мной сидел американец, который пришёл с русской подругой смотреть спектакль, идущий на латышском. Русского он тоже не понимает, поэтому радиоплеер не взял, маялся. Вставал, ходил взад-вперед по балкону, ждал. Чистая литература - вот на чем основаны социальные выкладки "Латышских историй", что не хорошо и не плохо, но что обуславливает широту (или узость) обзора.
Оказывается, что театр сидит внутри черепной коробки, он возникает из голоса переводчика, который звучит над залом из десятков передатчиков. Дистанция и, как следствие, театральная условность, материализуются в разнице языков и голосов. На нашем показе случилась непредвиденная накладка, сыгравшая роль "вскрытия приёма", обнажившая машинерию технологии, особенность восприятия "Новой драмы". Заело плёнку (или файл) с видеороликом свадьбы из второго эпизода. Всё шло по накатанному - сборы, цветы, советские машины, составившие эскорт, сельская церковь, водка на каком-то пляже, приезд домой на хутор, старушки...
И тут кадр дёргается и замирает. После паузы файл со свадебной церемонией запускают второй раз и смотреть подробности чужой жизни оказывается невыносимым. С балкона мне видно, как люди в зале начинают разговаривать, включаются экранчики мобильных телефонов, кто-то роняет радиопередатчик на пол... В интонациях переводчика появляется торопливость, он словно бы хочет голосом ускорить движение цифры. Мы знаем про трагическую развязку в финале, но, тем не менее, человеческая природа берет своё - маемся и зеваем, превозмогая скуку. В театр ведь идут за чем-то новеньким, за ремой, а тут приходится кружить по кругу. Тем более, что видео вновь прерывается - на тот же самом месте.
Нездоровый смех и свет в зале. Звукооператор спрашивает публику, объединённую единым порывом (зал буквально на глазах преврашается в некую странно замотивированную общность) стоит ли пробовать запускать видеопоказ в третий раз. Все снова начинают нервно хихикать и кричать нет. Катарсис сорван - развязка, самый ударный эпизод, на который Херманис поставил, дав его в середине, срывается. Срываются и люди со своих мест: антракт перед показом третьей истории. Третий раз подглядывать за чужими убогостями (даже из самых возвышенных побуждений) нет ни сил, ни возможностей.

Возможно, потому что в реальности жизнь (свою или чужую, неважно) можно прожить только один-единственный раз.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments