paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

Дело о спектакле Херманиса "Соня"

Дело в том, что одна из книг Гуревича про повседневную жизнь середневекового человека имеет подзаголовок "культура безмолвного большинства". Неслучайно в спектакле Херманиса главная героиня не произносит ни слова. За неё говорит второй песронаж - рассказчик, ну, и патефон, на котором без конца крутят заезженные пластинки с романсами. Шлягеры минувших лет - это же не только знаки времени, но и целый пласт обыденного сознания, ими сформированный...

Херманис не случайно придаёт первостепенное значение подробностям декораций, представляющих обычную холостяцкую квартиру, дотошно забитую примерами и приметами бедняцкого советского быта. По сути, роль Сони сводится к набору пластических этюдов на тему повседневных занятий. Приготовление еды, написание писем, перестилание кровати, примерка оежды. Всё как у всех.

Но для того, чтобы прозрачное вещество жизни стало драматургическим материалом, его нужно вывести за скобки бытовухи. Именно поэтому историю одинокой дуры Сони, что получала письма от несуществующего воздыхателя да так и не вышла замуж, сгинув в блокадном Ленинграде, играет мужчина. Играет убедительно и смешно. Не в смысле трансвестизма в духе Романа Виктюка и даже не смакуя характерные жесты а ла "Здравствуйте, я ваша тётя", Соня его оказывается всечеловеком, способном вместить переживания любого человека, сидящего в зале. Соня - дура, именно поэтому она не "я", сидящий в модном театральном зале на просмотре модного театрального зрелища. Так думает каждый, попадая в ловушку, придуманную режиссёром, ибо "Соня" про всех и про каждого. Оттого и цепляет.

Всё очень просто: каждый человек - пирамида. Чем больше у человека потребностей и запросов, тем больше у этой пирамиды уровней надстроек. У интеллектуала их больше, чем у продавщицы продмага, однако, база у всех нас одна и та же - и состоит она из рутинных бытовых действий. То есть, "Соня", слушающая поп-шлягеры своего времени существует в каждом. Другое дело, что меломан способен получать удовольствие от заунывных вокальных циклов Малера, а продавщица будет слушать лишь Диму Билана, но в меломане тоже есть файлы, на каком-то из своих цокольных этажей откликающиеся на Диму Билана. "Соня" и есть набор архетипов бытового сознания, той самой мелкой моторики, что наполняет день за днем, бесследно проваливаясь в бесконечность, безрезультатной суеты, обслуживающей ближайшие пять минут.


Трансгендерная ситуация в современном театре всё чаще служит поводом говорить о голой экзистенции. Не о том, о чем говорится в пьесе. Точсно таким же образом построен "Июль" Ивана Вырыпаева в театре "Практика", где режиссер Виктор Рыжаков доверил роль старика-убийцы хрупкой и изысканной Полине Агуреевой. Перемена пола работает на изменение участи: совы который раз не то, чем они кажутся. Трансгендерная мутация позволяет очистить "материал" от социальной надобы, вывести его на уровень разговора о бытии, когда актер выполняет роль сосуда, наполняемого интенциями и интонациями.

Нагнетание жути - и в вырыпаевском "Июле" и в херминсовской "Соне" разбивается о момент отстранения.

Если бы история у Херманиса рассказывалась только про конкретную Соню то не нужно было бы обрамления - ведь спектакль, как это принято в классической новеллистике, начинается и заканчивается эпизодами, не относящемся к основному содержанию. Сначала в пустую сонину квартиру вламываются два грабителя, начиная рыскать по шкафам и шкафчикам, заглядывая под перину и в гардероб, смакуя оставленное на кухонном столе варьенье и вороша семейные альбомы с фотографими.
Чуть позже один из них, наевшись сладостей, превратится в повествоваетля (точнее, в комментатора), другой, примерив чужую одежду, становится Соней, на наших глазах плавно перевоплащаясь в плавную, неловкую паву. После того, как сюжет себя исчерпает, а Соня с ведром пропадёт, состояние актёров возвращается к исходной точке: они вновь оказываются двумя грабителями, которые пошукав по закармам, распихали кусочки нехитрой жизни по карманам и клеенчатым барахрльским сумкам made in China.

Можно ведь легко представить спектакль "Соня" и без этих ввода-вывода, значительно увеличивающих хронометраж: спектакль вполне мог бы начинаться первым выходом печальной, полуобморочной Сони, застывшей в предклимактерическом бальзаме позднего лета, ан нет. Хелманису нужны проводники отстраненая, невольные соглядатаи сониной жизни, шурующие по её невинным заначкам.
Грабители оказываются авторами этой истории, переданной театру по наследству от мизантропической Татьяны Толстой, которая ведь не пишет жизнь, но исследует самые разные степени уродства и безобразности. Несмотря на то, что дура Соня, чья некрасивость всячески подчёркивается и гиперболизируется (для того, чтобы на контрасте показать её внутреннюю красоту, из которой растёт возможность самопожертвования) оказывается самым что ни на есть нормальным и самым человечным человеком.
Толстая - последовательный певец и воспеватель распада, тупика, конченности и конечности. Именно эту энергию и берет на вооружение малоразговорчивый Херманис: лишив Соню пола, он сделал её половую принадлежность советской, то есть, не равной своей. Не равной и нашему постсоветскому опыту. Атлантида советского быта, сгинувшая точно так же, как Атлантида Средневековья у Гуревича, оказывается красочкой, окрашивающей фон, фотографическим виражём, придающем содержание пустоте повседневности, тому самому веществу жизни, что труднее всего фиксируется.

Скверный анкедот оборачивается трагедией. Театральным деятелем никогда нельзя доверяться когда они начинают нас смешить. Жизнь - гомерически смешная штукенция, однако, при любом раскладе, дура ли ты или забубенный интеллектуал, наблюдающий за дурой из модного зрительного зала, кончится она не очень хорошо. Спектакль Херманиса о бессмысленности жизни, о безжалостной силе времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках, о тщетности любых наших упований. Все и всё уйдёт под воду, разрушится, сгинет.

Жизнь коротка и только искусство вечно. Поэтому "Соня" ещё и про театр, исследующий границу современного сострадания, размышляющий о том как, какими способами пробиться к захламленному информационной бытовухой современному сознанию. Театральный замысел проникает в подкорку исподволь, подобно вору побирая ключи и отмычки с помощью уморительных гэгов. "Соня" оказывается рассчётливой и точной конструкцией, срабатывающей так, как нужно без какого бы то ни было нажима. В отличие от русского психологического, Херманис действует тактично и ненавязчиво, из-за чего степень отчаянья повышается в разы и начинает зашкаливать.
Весьма интересный опыт, особенно на фоне плакатности "Жизни и судьбы" Льва Додина, катком прокатывающегося по психике зрителя и жмущего на все возможные и невозможные кнопки. Оказывается, есть манипуляция и - манипуляция. Жирная гуашь, выбивающая катарсис так, как домохозяйка выбивает пыль из ковра и полупризрачная акварель, выжимающая слёзы практически из ничего.
Едва ли не на пустом месте - ведь разве можно причиной повышенной слезоточивости определить узнавание на сцене предметов, расставание с которыми произошло для нас естественно и бесследно?
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments