paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дело о вещности и вещизме

Дело в том, что Шкловский в книге "Энергия заблуждения" злоупотребляет словом "вещь" в смысле "текст" и это меня зело раздражает. Даже старческому скудоумию не могу простить такой примитивной механики.
И потом, я никак не могу понять (зарекался ведь не читать вторичной и описательской литры) - зачем нужна эта книга петляющих и блуждающих тропок и сплошных отступлений, треть прочитал, а все ощущение, что нахожусь во вступлении, которое никак не могу преодолеть: где же мясо?
То есть, возможно (возможно) книжка хорошо придумана (привет Стерну), но сухой остаток в чём? Там мало фактов, анализа, какие-то необязательные рассуждения и стилистические выкрутасы; при том, что это не эссе, не роман-эссе, не даже размышление вслух. Это не дневник событий или размышлений, не Живой Журнал, фиксирующий изменения и дающий повод к со-общению.
Просто человек садится и начинает писать из-за привычки писать, скажем, с трех до пяти; больше всего это похоже даже не на конспект лекции, а на стенограмму лекции, из которой хочется отжать воду и записать по пунктам: 1) 2) 3), но когда ты доходишь до классификации твоя квалификация даёт сбой: записать нечего - как у самого что ни на есть неопытного лектора лекция расползается, остаются трюизмы да трюфели.

А я всё глубже погружаюсь в "Войну и мир", уже второй том, вокруг сплошная симметрия, которой (общая структура эпоса) Толстой что-то хочет сказать и говорит - во всех этих зеркалах и зеркальных отражениях, пересечениях и неожиданных встречах. И вдруг мурашки по коже или даже слёзы выступают (смерть маленькой княжны и возвращение пропавшего Андрея), такой бурный биологический, но и, одновременно, строго дозированный, порционный поток жёлтой, выцветшей бумаги с литерами механического набора.
Становится интересно: а что же всё-таки в этом великом романе интересно? Ведь сюжет известен, хотя некоторые подробности (одержимость Николая Ростова императором Александром - от прежних прочтений осталась лишь сцена с бисквитами, но пока до неё не добрался) всплывают как вновь написанные или вновь обретённые; но интересен не сюжет, не перипетии, а презумпция спрессованного во всех этих образах жизненного опыта, экзистенциальных переживаний и глубинной мудрости - как если всё описываемое случается не само по себе, но как повод к чему-то, как некий балет, за событиями которого возникает дргая реальность другого языка: все эти образы, точно дым, проплывают по сетчатке, а остаётся осадок - выпадающий в осадок концентрат, сжатое в предельно плотное состояние переживание и отдельной личности (сам Толстой) и русской истории (война) и всего русского макрокосма.

То есть, чтение "Войны и мира" в самом деле похоже на концентрат, который ты высыпаешь в кружку и разводишь водой. Или водкой.А все эти стуктурные рифмы и совпадения (кстати, в отличие от "Доктора Живаго" совершенно естественные, ненатужные - в этом смысле роман Пастернака будто бы старее, стариннее романа Толстого, и, словно бы в обратной перспективе, ближе к классицизму, романтизму) - это к Тому Стоппарду, к "Берегу утопии", к театральной (не киношной даже) эстетике. Словно бы есть, попадается на твоем пути лабиринт и ты осознанно в него заходишь, блуждаешь там, внутри и выходишь обновленным. Или изменённым, то есть, вся эта смысловая машинерия каким-то образом влияет (облучая или исподволь обучая) на тебя посредством процесса чтения, погружения, подводного плаванья.

Всё это непонятным образом накладывается на челябинский воздух, который я описывал ниже, на его рыхлую и губчатую, многослойную структуру с внутренними тоннелями и невидимыми ходами; этому голодному до человеков кислороду явно идёт коричневая обложка толстовского многотомника, потрепанного поколениями изучавших школьную программу (постоянно нахожу закладки племянниц). Сначала я читал параллельно Толстого и Шкловского, но теперь жалко тратить время на описательскую пустопорожнюю ересь, тем более, когда рядом рояль.
Я помню культ Шковского в "Литературной газете", многозначительные фотографии, выступления, стихи Вознесенского про отлетевшее золотое яйцо русской мысли. Все эти разочарования как-то примеряют со своей собственной деятельностью, когда что бы ты не делал исход один: раствориться в безбрежности, в анонимности, в тотальном одиночестве, которое ни убавляется ни прибавляется сколь сильно ты не убиваешься карьерой, творчеством, текстами.
Точнее всего это умонастроение сформулировал (случайно под руку подвернулось) Андрей Балконский в разговоре с Пьером: "Надо стараться сделать свою жизнь как можно более приятной. Я живу и в этом не виноват, стало быть, надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти..." (2, 2, 11, 117)

Симптоматично, что Толстой вложил эти кризисные слова в уста одному из самых симпатичных себе персонажей.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments