paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

Дело об остранении

Дело в том, что Шкловский описывает эффект остранения на примере культпохода Наташи Ростовой в театр. Когда глазами первача, совсем как в "Простодушном" Вольтера и тэ дэ и тэ пэ. Однако, самая первая волна рама отстранённости в "Войне и мире" возникает уже в певых строчках, которые Толстой гениально написал по-французски. Всегда мешали эти оплывающие пломбиром, большие куски иностранщины, обязывающие к сноскам, прерывистость перевода, переложенного многоточиями и отточиями, словно бы настраивающими вестибюлярный аппарат, оптику вестибюлярного аппарата.
Плох тот текст, что не решает своих собственных стратегий и внутренних "проблем". Один из главных вопросов толстовской эпопеи - выработка языка описания, до этого в русской литературе не существовавшего. Выразить войну и весь мiр как некую космическую цельность, повторив подвиг Пушкина, создавшего "энциклопедию русской жизни". Однако, поэтическая энциклопедия - оксюморон и первым, кто начинает детальный перенос вселенной по клеточкам на широкоформатное эпическое полотно - Лев Николаевич. Именно поэтому с самой первой страницы акцентируется и обостряется проблема языка, вот почему французский служит стволом дерева, по которому читатель, подобному белому Кролику попадает внутрь толстовской вселенной. Первые главы первого тома и есть этакий прямолинейный тоннель, свернутый в трубочку ровно до сцены с Пьером у Курагина, после чего пространство резко расширяется - до залы дома Ростовых.
Вы никогда не замечали, что в гостиной Анны Павловны Шерер словно бы царит полумрак?
Полумрак рассеится лишь в доме на Поварской, где праздник и гости сменяют гостей?
Вы никогда не обращали внимание, что первая сцена романа происходит не зимой, как кажется в последствии, а в июле?
Ощущение от времени года смещается на позднюю осень ибо Анна Павловна Шерер обкатывает во рту очередную лингвистическую новинку - слово для продвинутых "грипп", отчего начинает казаться, что все чахнут, кутаются в шали и подают женщинам накидки.
Вы не фиксировались на том, что первые пять глав идут пустопорожние, как в фильмах Киры Муратовой, разговоры и первая значимая фраза романа приходится на финал именно пятой главки, где Андрей Балконский отвечает Пьеру Безухову на вопрос: почему он идет на войну: "Для чего? Я не знаю. Так надо. Кроме того, я иду... Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь - не по мне!..."

.
Начинаешь замечать и прочищать себе мозги. Обращать внимание на начала и концы. Кажется, никто так и не обратил внимания на подробное описание засыпания в самом начале "В поисках утраченного времени", после чего становится понятным весь этот петляющий синтаксис и замедленный, исполненный флешбеков и внутренних рифм хронотоп - дело происходит во сне, оттого всё так;
...настройка оптики, произошедшая на первом десятке страниц, держит потом все последующие семь томов в непрерывности сновидческой метаморфозы. Я пью Ессентуки 17 и слушаю Баха. В этом году я ещё ни разу не выходил на улицу. В новогоднюю ночь, стоило услышать в "Голубом огоньке" одну глупую песню, пришлось выйти на кухню и начать мыть посуду. Особое потрясение вызывают старые рубашки, обнаруженные в шкафу.
Рубашки более чем пятилетней давности, отчего-то особенно непреносимой оказывается мысль, что ты меня могла в них любить, наверное, и любила, да? Или я тебя. Вот эта голубенькая в синюю клеточку и зеленая байковая, которую я всегда ношу носил на вупуск, поверх майки. Одну из них мы купили с А. в Хорватии, с рисунком кейта Харинга, сейчас она мне мала, тогда мы скупили едва ли не все майки с рисунками Харинга и продавец, удивленный нашим покупательским энтузиазмом или же просто приняв нас за влюбленную парочку, подарил набор открыток или еще одну майку или какой-то бонус, вон она лежит в ящике.
Просто ты открываешь шкаф, словно бы шкатулку с консервированным воздухом, словно бы барокамеру с разлагающимися на твоих глазах следами чего-то неизбывного. Ты представляешь себя мультяшным персонажем в наушниках, под громкий симфонический оркестр (Бернстайн дирижирует, Гульд играет) любая малая малость вырастает до эпических, едва ли не космических размеров. Странное ощущение, когда никого нет, ни с кем не общаешься, но за закрытыми дверями (глазами, окнами) происходит какая-то бурная жизнь, взрывы, протуберанцы всякие, выходишь, пошатываясь, опаленный, отряхиваешься, спускаешься на первый этаж, наливаешь молоко из молочника. Не курить четыре дня, слушать Шуберта и Баха, особенно Баха.
...Я помню как к нам приходили эти тома собрания сочинений, уже тогда с чуть пожелтевшими страницами, теперь уже совсем желтые, словно постарели сообразно участи своей, с ничего ну совершенно не обозначающими иллюстрациями Шмаринова - ну просто должны они быть в этом месте, вклейки с иллюстрациями, должны и все тут. Помните этот огоньковский стандарт - четыре картинки на всю книжку в обязательных рамках с подписями - меня всегда убивала пустая формальность предприятия.
...Я приехал из Москвы совершенно разбитым, больным, Москва, декабрь и декабристы выходили из меня всю дорогу, еще и на столицу Южного Урала осталось немного. Нина вылечила меня, вирус ей, что ли, передал, сама слегла сегодня. Температура. Завариваю зверобой, Вова ходит в аптеку. В нашем доме топят печки. В небо дым идет столбом. Если ты спросишь меня - вспоминаю ли я тебя, то я отвечу: Мне не нужно вспоминать тебя. Я ведь и не забывал...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 60 comments