paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

Шостакович и Прокофьев. Штрихи

Дело в том, что если слушать Восьмой струнный в темноте то со всей отчётливостью понимаешь: он напоминает рисунки Пикассо. Впрочем, как и все прочие струнные квартеты Шостаковича тоже: точность каждой линии, как бы парадоксально она ни была вывернута или же проведена...

Переменчивость как принцип, возведенный в систему: за каждым поворотом открываются новые дивные дивы, предугадать невозможно. Горизонт отодвигается и раздвигается; прошлое стирается – будто бы его и не было вовсе.
Метаморфоза метареализма: цели нет, перемещение как главный источник информации и вдохновения. Из чего родится атмосфера? Язык неспособен передать, показать на пальцах, выразить. Музыка – это же что-то внешнее, обтекающее и обтекаемое, можно сказать, автоматическое письмо: «незрелый труп хлебнет молодого вина…»
Логика и нестойкость сновидения: главное ускользает при переводе и при пересказе, самое важное дословесно и скребет по гортани невыразительным невыразимым. И даже если слушать много раз подряд, то повторений не случится: каждый раз по новой, каждый раз воскрешая и умирая наново. Несмотря на то, что, в общем-то, музыка есть, прежде всего, узнавание.
Так, может быть, поэтому это не-музыка?

Симфонии Прокофьева – это сжатые в пружину балеты (симфоний и балетов у Прокофьева, кажется, равное число) или же наоборот, балеты – это симфонии, разжиженные, разведенные подслащённым сиропчиком внешнего. Есть внутренняя логика разбухания и пересыхания, взрывных точек и ритмических повторений, чередований и нарочитой асимметрии, внутри которой, нет-нет, но промелькнёт пара ложноклассических блёсок.
Вот попробуй найти логику в мельтешении композиций Жоана Миро, утопленных в концентрированном синем, обведённых жирным чёрным контуром, но, тем не менее, таких трепетных и точных. И если Шостакович следует композиционному канону или борется с ним, нарушает правила, то Прокофьев в симфоническом пространстве танцевальной залы несётся во весь опор, совершенно не задумываясь как же он выглядит со стороны. Экстраверт, вырабатывающий сладкую, съедобную вату, вечный хлеб как тот горшочек, которому скажешь «вари» и он варит, варит, варит.
Можете ли вы представить себе Шостаковича, съевшего свои губы, разговаривающего с детьми? Сочиняющего для «детей и юношества»? Посмотрите на портрет Прокофьева, ладно эти большие удивленные глаза, но эти сочные, жизнерадостные губы! Перечтите список сочинений, сколько же в них детского и для детей…
Вся эта нечаянная радость зашита в симфонический люрекс, узелки изнанки (при правильном освещении) оборачиваются созвездьями; мелодист и симфонист словно бы специально прячет логику развития на самую верхнюю полку (под сводчатый потолок), чтоб никто не уволок, чтобы думали, что этот стихийный разлив и есть саморегулирующаяся стихия, схожая больше с природным явлением, нежели с метрономом в высшей математикой
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments