paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Category:
  • Location:
  • Music:

Дело о симфониях Прокофьева


Симфонии следует воспринимать одну за другой, этапами пути, главами в романе, отдельными романами внутри большого, единого эпоса. Символизм начала и конца (классицизи Первой и предсмертные судороги Седьмой), ровноудаленных промежутков, каждый из которых подводит итог не только себе или жизни вокруг себя, но и каким-то профессионально-техническим исканиям или общественно-политической ситуации. Очень важна Первая, толчковая, ясная и прозрачная до безобразия, когда композитор, словно бы говорит - вы хочите песен? Их есть у меня! Нужно красиво-богато, да еще чтобы и в каноне? Ну, вот вам, пожалуйста, умею хоть по-французски, хоть по-немецки. Но далее эта классицистическая цельность уже более не интересна, ибо, конечно, может и дальше штамповать нечто, похожее на звуковой парадиз, на стилизацию и оммаж, но красота и жизнь - они же не в этом наследовании мёртвому канону; куда важнее - как в жизни - на белую нитку, без какого бы то ни было черновика. Когда ты двигаешься от опуса к опусу, совершенно не представляя, что ждёт тебя в этом странном и страшном пространстве между небом и землей.
Каждый раз подводится итог, каждый раз ты находишься в каком-то новом месте, откуда открываются новые виды и дальние дали, горизонт, в очередной раз, отодвигается и дальнейшее движение совершается грудью по пояс в воде - этот стон у нас песней зовётся, то бурлаки идут бичевой. Уже во второй является та самая чаемая непредсказуемость развёртки, когда каждая секунда звучания актуализируется непредвосхищённостью.


Пусть Шостакович фиксирует в симфониях горные пики, у Прокофьева лучше всего получаются промежутки: варево-крошево, "океан без окна - вещество"; хотя, собственно окна есть, рама скрипит медью на ветру, но окно здесь - лишь обозначение возможности выхода вовне, когда все самое главное, неподнадзорно плещется за пределами нашего восприятия. Симфоническая музыка Прокофьева, безусловно, экстравертна - важно захватить как можно больше окружающего пространства, в угоду чему приносятся четкость оркестровок, уютная симметрия, узнаваемость, необходимые для комфортабельности слушанья, повторения. В этом смысле, Третья и Четвертая рифмуются с пожаром, с открытым огнем, с белыми язычками пламени, готическая строгость которых пожирает саму себя, постепенно разгоняясь до полного невменяйства. И медь, перебирающую ступени лестницы, перебивают неожиданно взявшиеся откуда-то скрипки, вата оркестровки расцвечивается новогодними виражами и витражами, а тут ещё арфа перебирает воздушные шарики, вплетая свет и воздух, воздушные пузырьки, в которых кислород сталинской Москвы - все эти мозаики на Маяковской, весь этот строгий, предумышленный ампир. Прокофьев, безусловно, самый оптимистический русский композитор ХХ века, то, что не убивает нас делает сильнее - Шостакович сломлен, хотя и сопротивляется тайно и как-то ползуче, в духе итальянской забастовки; в Прокофьеве слишком много сил, любви, света - в этом большом лбе на портрете Кончаловского, бугристом и, словно бы, светящимся изнутри. Никакой депрессии или меланхолии, всё перемелится, станет мукой. Шостакович усугубляет складки, превращая их в прорезающие его лоб морщины; Прокофьев слишком влажен, слишком жирный, избыточный для пересыхания - и даже острые, игольчатые темы в Пятой или в Шестой мгновенно смываются оливковым маслом, внутри которого, как в куске янтаря, застыл солнечный свет.
Хотя тема-то, конечно же, та же - противостояние личных обстоятельств всем этим наградам, сметающим всё у себя на пути, огню исторического процесса, наступающего на пятки живущим в синхронии. Поступь неумолимого, однажды найденная в "Ромео и Джульетте" проступает и позже - в том числе грандиозной Шестой, которую неожиданно прерывает прямой вертикальный столб то ли ледяной воды, то ли хладного пламени. В "Ромео и Джульетте" этот плотный вертикальный столб (едва ли не колонна) обрушивается на невинных ещё пока любовников всей полнотой открывшихся чувств. Точно такой же столб возникает в Шестой как неотвратимость попадания в янтарь социальной магмы - в ней живут и умирают, единственное, что внушает оптимизм - много большая, чем у Шостаковича, историческая перспектива, края которой теряются в дыму сгоревшего остова. Просто заступ, затакт должен быть взять с максимальной отстранённостью, видоискатель съезжает на самый край ойкумены для того, чтобы захватить ещё немного космоса, из которого все движения на планете кажутся мельтешением бактерий - в этом Прокофьеву, разумеется, помогает опыт русского и мирового художественного авангарда, поднявшегося на дрожжах космогоний и тотальных преобразовательств.
Обрушивается - и, передышка, затихает; копит силы - и снова обрушивается, цунами, меняющем ландшафт, чтобы, чуть позже, на доли секунды, замереть в каком-нибудь антропоморфном па. Всё время думаешь о видеоряде, вспоминая, например, Юона или небеса Дейнеки, сублимировавшего небо из самых, что ни на есть, земельных глубин. Конечно, Москва с вымершими ночью улицами и рассвет на фоне какой-нибудь высотки, беглые облака в ускоренной перемотке, подгоняемые синхронностью скрипок, которых, в свою очередь, подгоняет хромая медь. Внезапно все складывается в логичную и внятную картинку для того, чтобы в следующее мгновение морок рассеялся и наступили новые, неудобные времена, натирающие мозоль на пятке.
Как справиться с логикой кремового торта, со всеми этими маслеными цветами, завитками избыточности? Нужно прийти в Нескучный сад ночью и постоять на набережной, всматриваясь в ландшафт на другом берегу - ведь он же почти не изменился с тех самых сороковых, пятидесятых, громоздится правильными бровастыми многоугольниками, удлиняющимися на воде, по воде, среди размазанных дорожек хладнокровного электричества. Посмотришь направо - чистый Писсаро, пойдешь налево - железнодорожный мост, по которому тянутся составы, чей контур тоже ведь не изменился с каких-то там времен. Ближе к рассвету на снег выбежит голыми лапками мышка и будет жевать хлебные крошки вперемешку со снегом и землей.



Locations of visitors to this page
Tags: НМ, Прокофьев, Шостакович, музыка
Subscribe

  • Мои последние тексты в Топосе

    Заливной язык — Роман М. Гиголашвили "Захват Московии" вызвал споры и даже неприятие, так как перед критиками было поставлено зеркало, в…

  • Мои новые тексты в Топосе

    Каллима. За облаками — Выставкой А. Каллимы "Считай, что тебе повезло..." винзаводовская галерея Марата и Юлии Гельман закончила многолетний…

  • Мои новые тексты в Топосе

    Концерт российской государственности — Концертное обозрение. VII Фестиваль Оркестров мира, порой, противоречил самому себе: три пары концертов…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 26 comments

  • Мои последние тексты в Топосе

    Заливной язык — Роман М. Гиголашвили "Захват Московии" вызвал споры и даже неприятие, так как перед критиками было поставлено зеркало, в…

  • Мои новые тексты в Топосе

    Каллима. За облаками — Выставкой А. Каллимы "Считай, что тебе повезло..." винзаводовская галерея Марата и Юлии Гельман закончила многолетний…

  • Мои новые тексты в Топосе

    Концерт российской государственности — Концертное обозрение. VII Фестиваль Оркестров мира, порой, противоречил самому себе: три пары концертов…