paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Mood:
  • Music:

Дело о "Захудалом роде" Николая Лескова в Студии Театрального Искусства Сергея Женовача

Дело в том, что светлое чувство родится так: сцена всегда светла ярким светом, когда не затемнена, полутона или тени отсутствуют Минимум декораций (сводимых к функциональному заднику), минимум предметов, антуража, из-за чего сцена всегда просторна. Чиста. Кажется стерильной.
Мироустройство спектаклей у всех на виду рождает ощущение полной открытости. Минимальная дистанция между зрителями и актёром мирволит ощущению творения на глазах.
Конструкции «Женовачей» способствуют не сокрытию и закрытости, но, напротив, полной вовлечённости в простор. Никакой пространственной глубины такое существование не предполагает: всё на виду, якобы без тайн; волшебство начинает рождаться на пустом месте – всё вокруг подчёркивает: на пустом месте, из воздуха.
Из кислорода, голодного до человеков.
Теплокровные, живые да горячие тела студийцев оказываются единственными складками на этой бязевой накрахмаленной простыне.
И возникает зазор между пустотой окружения и сложностью разыгрываемых страстей, прямолинейностью и чёткостью бинарных оппозиций – чёрное/белое, свет/тьма, движение/статика, «хорошее» и «плохое»…
При том, что хронотоп (как и должно быть свойственно постановкам прозы) как «Захудалого рода», так и других спектаклей студии, путанный и непрямой, оставляющий ощущение незримого лабиринта.
Невидимые тоннели возникают и плетутся из цветущей сложности актерских рисунков, проживания внутренних подробностей и сложностей взаимоотношений с партнерами.


Эпический «Захудалый род» наиболее чётко показывает механизм превращения прозы в сценический текст, в драматургию.
Большие массивы текста и минимум диалогов раскладываются на голоса; слова проговариваются в ускоренном темпе, иллюстрируя происходящее – когда второе и третье лица переносятся в первое: актеры произносят абзацы, посвященные своим персонажам в качестве прямой речи и посылов окружающим.
Повесть Лескова не особенно сценична, в ней нет прямой логики драматургического развития, она состоит из ряда сцен, которые на нагнетают повышение градуса, но чередуются, сменяя друг друга и каждая из них – небольшой, законченный рассказ.
Текста всегда больше, чем действия, отчего условность театра накладывается на условность переноса прозы в драму.
Условность (схематичность и символизм) сценической манеры «Женовачей», собирающих акценты в окружающей их акварельной безвоздушности, подчёркивается условностью игры с русской прозой, точное воспроизведение которой в театре невозможно.
И мы хорошо понимаем это, а, значит, настраиваемся на удвоение условностей, когда на первое место выходит принцип символического отбора – ведь если перенести всю громаду смыслов невозможно, то важно насытить убедительностью кротовьи норы, сделанные автором инсценировки и, по совместительству, постановщиком, внутри текста.
И если эпичность рифмуется с обстоятельностью, устойчивость, спектакль обречён стать неторопливо текущим, журчащим в полголоса о чём-то своем.

«Захудалый род», как и «Мариенбад», а так же инсценировки романов Достоевского и Гончарова, оказываются комментарием и описанием собственной деятельности студийцев.
Густозаселенная история семьи – людей, связанных кровным родством и прибившихся к ним приживал, свидетелей, соглядатаев, а так же соседей прочитывается как манифест театральной труппы, повязанной родством единого дела, коллективной своей телесностью.
Многоголовое единство возникает каждый раз на сцене после третьего звонка (а до этого на репетициях) и нет ничего прекраснее этого буквального почти братства.
Спектакль, в котором важной темой оказывается истончение и упадок дворянства, выходит про «захудалость рода» русского психологического театра, который некогда сиял, да весь практически вышел.
«Женовачи» чувствуют себя наследниками художественного общедоступного, печаль их идеологов – по жизни насыщенной нравственными и эстетическими исканиями, ныне утраченными театральной ойкуменой.
Здесь этим, собственно и занимаются – воскрешением (на одном отдельно взятом освещённом, освящённом пятачке) концентрированной духовной материи, которая настолько естественна, что более не выглядит стилизацией.

Есть ощущение переклички работ Студии театрального искусства по переложению классической русской прозы с тем, что, к примеру, в РАМТе сделали с «Берегом утопии» Тома Стоппарда.
И там и тут эпическая основательность возводится в принцип мировоззренческой и эмоциональной устойчивости. Подробный и многолюдный спектакль Алексея Бородина точно так же соединяет традицию и традиционность с авангардной схематичностью, внутри которой цветут экзистенциальные поиски.
Однако же, существует и разница – если в РАМТе (впрочем, как и в других ведущих театрах, не бегущих перековки прозы в драму) подобные спектакли выглядят исключением, единичной акцией, то у «Женовачей» работа с прозой оказывается программной и, кажется, единственно возможным способом осуществления.

Коллекция рецензий:http://www.smotr.ru/2005/2005_zhenovach_rod.htm
Tags: НМ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments