paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Music:

Дело о "Мариенбаде" и "Мальчиках", спектаклях Студии Театрального Искусства Женовача

Дело в том, что все спектакли "Женовачей" настоены на классической прозе: "Обломов", "Братья Карамазовы", "Захудалый род". Гончаров, Диккенс, Лесков, ну, ещё две пьесы, Гоголя и Шекспира, но у Гоголя и Шекспира пьесы - это ведь тоже хорошая, классическая проза. Интересен этот феномен переделки прозы в пьесы - сказывается отсутствие достаточного количества хороших современных пьес? Актуальных вопросов и узнаваемого героя? Репертуар мирового театра велик, да отступать некуда - театральное искусство постоянно утыкается в ощущение тупика и чтобы добрать сил где-то на стороне, обращается к эпической прозе. Возможно, именно для того, чтобы почувствовать большую устойчивость под ногами - видимо, эпос сообщает нечто такое временным и временным театральным конструкциям, что превращает картон в бетон и бронзу. Ведь, если по сути, то успех "Берега утопии", и спектакля и пьесы Тома Стоппарда, лежит в правильно выбранном и обработанном первоисточнике - "Былом и думах" А. Герцена.

А у Женовачей - всё проза, всё классика; не в этом ли секрет успеха, заставившего говорить всю Москву о новом грандиозном театре? То есть, в любимчиках у всей Москвы по прежнему Фоменки, но Фоменки обросли амплуа и наградами как президентское окружение обросло лоббистскими многомиллиардными пристрастиями, а Женовачи чисты, свежи и непорочны, у них весь этот джаз русского психологического наигрыша ещё впереди. Главное о чем пишут рецензенты и шумит молва - молодость и непосредственность, как оказывается, важное слагаемое успеха.

Играют Женовачи в Центре Мейерхольда, оплоте хей-тека и евроремонта; узкий, проходной гардероб и лифт на пятый этаж. Темный зал с кирпичным задником, всё типа функционально и не очень удобно. Рафинированный полумрак, минимализм, но не от бедности как в ОГИ, а рассудительный, буржуазный. Рама здания и зала важна оттого, что задает не только настроение, но и направление восприятия: в Центре Мейерхольда любое представление кажется ресторанным, красиво сервированным блюдом; тем более, что и репертуар здесь изысканный и особый, ни слова в простоте. Но очень уж рама массивна.



1. "Мариенбад" по повести Шолома-Алейхема поставил Евгений Каменькович и это веселый и динамичный спектакль "в 37 письмах, 12 любовных записках и 47 телеграммах", которые пишут друг другу мужья и жены, отправившиеся на курорт или оставшиеся дома, в Варшаве.
Текст Шолома-Алейхема состоит из писем, которые уже, сами по себе, заготовки для монологов: эпистолярный жанр уже сам по себе упрощает работу по переводу прозы в пьесу, самое важное здесь - швы, то есть, ритм соединения.
И он, надо сказать, найден, придуман и задан Каменьковичем достаточно боевым, можно даже сказать, задорным.
Партитура спектакля расписана наподобие авангардного опуса: звуковая составляющая оказывается многослойной и шумной - здесь поют, танцуют, играют на фортепиано, шумят бильярдом, отбивают ритм руками и ногами - протаганисты на авансцене и подтанцовка на заднем плане, а так же за задним планом-стеной, составленной из чемоданов.
Всё это как у какой-нибудь "Синей блузы", модернистского литературно-сценического монтажа, постоянно кипит и пенится, то с одного, то с другого бока, симметрично или ассиметрично, но рассчитанное и сыгранное как по нотам.
А студийцы и есть ноты - неотягощённые и необремененные, они все - не будущее, но именно что настоящее. Настоящее, понимаете?

Местечковые страсти подаются здесь без этнографизма, с преувеличением итальянских неореалистических комедий, приятная, пряная старомодность, от которой вдруг со сцены пахнуло оттепелью, шестидесятничеством.
Муж отправляет жену на курорт, просит присмотреть за ней приятеля, тот приударяет и приписывает, все по кругу обмениваются письмами и сплетнями, к концу спектакля переходят на телеграммы, ибо темп всё время, по мере закручивания интриги, ускоряется.
Что правильно и хорошо - в спектакле нет места еврейским страданиям и предчувствиям рокового конца, отчего всех проживающих перед нами куски своей жизни жальче ещё сильнее - ведь не ведают, что творят, как и где окончат жизнь свою, веселятся и танцуют, пока молодые.
Так что, можно сказать, Каменькович поставил "Мариенбад" в том числе и про судьбу самой студии, которая к выпуску этого спектакля в 39 аудитории РАТИ-ГИТИС в январе 2005 года театром ещё не являлась.

А ещё в спектакле по прозе Шолом-Алейхема очень много курят.
Никотиновая партитура вплетается в общий жестово-звуковой разнобой важной ведь составляющей.
Сигареты и сигары, папиросы, отставив мундштук и пуская кольца, вверх и в сторону, прячась за пианино и выдувая струйки из-за стены с чемоданами, дешевые пахитоски и ароматизированные сигариллы, из-за чего над сценическим пространством все время зависает подсвеченное софитами и постоянно расползающееся в разные стороны сизое облако.
Рядом со мной сидела бабушка, видевшая спектакль пятый, что ли, раз, она сказала, что теперь его играют в последний раз - какая-то из актрис уходит в декретный отпуск, но не сказала какая именно.
По хожу спектакля одна из героинь благополучно рожает, а все прочие герои и героини, героически изображающие курортный тремор дымят паровозами, очень уж я переживал за нерожденного младенца, которого студийцы со всех сторон окуривают для того, чтобы ещё более чётко и зримо обозначить зыбкость и преходящесть человеческого существования, мимолётность и сиюминутность театрального искусства.

Энтузиазм и коллективная бесшабашность, помноженные на литературную грамотность (проза здесь звучит как поэзия, письма что стихи или же поэтические послания) заставляют вспомнить о театре на Таганке.
Тем более, когда вал событий рушит стену из чемоданов и открывается кирпичный задник. Правда, не багровый, как у Любимова, но серый, однако ж, какое время на дворе - таков и задник.
Брехтовское отстранение, выпуклость литературной основы, условная условность и жесткий, постоянно увеличивающийся ритм, подкрепленный пластикой, музыкой и шумами - все это напоминает обобщённую, усвоенную и переваренную Таганку.
Есть и существенное отличие - "Мариенбад" напрочь лишён внешнего социального пафоса, даже и намёка на какую бы то ни было политическую декларацию - все его персонажи заняты своими маленькими местечковыми трагедиями и комедиями большого, густо заселённого дома. Личные переживания людей с небольшими (да и прямо сказать, узкими) интеллектуальными горизонтами, а так же путаницей в моральных принципах и правилах общежития.
Всё это напоминает колоритную и живописную, сугубо частную свару на коммунальной кухне, что было немыслимо в классических постановках в театре на Таганке, где любое высказывание обязательно обобщалось и направлялось против существующих порядков, строя.
Однако, Каминькович, Женовач и студийцы не обобщают и не торопятся делать как бы то ни было выводы - они просто наблюдают, берут на карандаш, наматывают на ус и проигрывают ситуацию словно бы проживают её - здесь и сейчас.
Сыгранность и теплота оказываются важнее риторики и общественной надобы - таковы черты современной Таганки, точнее, её реинкарнации, одной из её новых воплощений, что, тем не менее, звучит и как осознанная позиция и как вполне себе чётко оформленная декларация - да, мы лишаем воё искусство политического подтекста, обращаемся ко внутрицеховой игре в бисер и исследованию человеческой души.
И это на фоне сегодняшнего медийного, всё пронизывающего ветра-произвола, тотальной ангажированности-политизированности звучит как крамола и прямейшее инакомыслие.
Подтексты снимаются, что вижу - то пою, что прочитал - то и слепил, из того и играю, не прикопаешься: классика-с, однако же, мир-мирок, обрамленный евроремнтом, дышит простодушием: никаких фиг в кармане и камней за пазухой: сущее предъявлено именно в том виде, в каком было задумано.
Задумано и исполнено, начиная от огонька в ночи, с которого начинается действие, и кончая ощущением маленького хутора в большой и пустой вселенной.


2. В постановке Сергея Женовача "Мальчики" по девяти главам романа Достоевского "Братья Карамазовы" (была такая композиция у Розова, но Женовач, судя по всему, сделал свой вариант) "звуковой дорожки", за исключением голосов актёров нет вообще.
"Мальчики" весьма аскетический, по выразительным средствам, спектакль.
Нет ни музыки, ни декораций (из-за чего серая кирпичная стена задника доминирует ещё больше, заставляя вспомнить вариант романа, поставленный Юрием Любимовым в виде судебного процесса), минимум света и антуража.
То есть, нет практически ничего, кроме актеров и режиссёрской воли, слепляющей несколько коллективных многоголовых тел.

Это, кстати, основная сценическая метафора - причем не только "Мальчиков", но и всей студии Женовача в целом - являться чем-то единым, целым, общим местом, местом встречи для дружеств, творчества и любви.
Все студийцы - первачи, все они равные среди равных, и профессионально и по дарованиям, нет среди них пока что ни заслуженных, ни народных, ни удостоенных, ибо поэтому они легко переключаются в возрастных ролей на роли своих ровесников (сегодняшний Алеша Карамазов был в "Мариенбаде" семидесятилетним мужем), с мужских ролей - на женские и т.д.
Поэтому здесь так легко и естественно складывается актерский ансамбль, букет, антология - та самая коллективная телесность, о которой писал Артонен Ато.
"Мальчики" и построены как несколько таких вот многоголовых образований.
Одно из них - семья Илюши Снегирева, которая кучкуется в центре сцены, подпирая друг другу бока. Снегиревы живут тесно, гуртом, им сложно разлепиться и, к примеру, отпустить старшую дочь в Петербург.
Другое коллективное тело - одноклассиники Снегирева, предводимые Колей Красоткиным, которые травят Илюшу или же являются молчаливыми наблюдателями (и молчаливыми же комментаторами) жизни Снегиревых. Тогда они сжимаются в единую и, казалось бы, неделимую группу, композицию, кучу малу и для того, чтобы разойтись по разным углам сценического пространства им приходится преодолевать видимое притяжение.
Между световым кругом, в которым заключено семейство Снегиревых и гимназистами в темных мундирах мечется, прокладывая дорожки навстречу друг другу Алёша Карамазов.
Он связующее звено между разными образованиями, главный и единственный, в общем-то, проводник соборности, духовности, гуманизма и человеколюбия.
В финале Карамазов добивается своего - последняя мизансцена являет собой всех участников спектакля, строем идущих прямо на зрителей.
Свет гаснет когда строй женовачей вплотную подходит к первому ряду...
Точно в таком же порядке студийцы выходят на поклоны - что выглядит проговоркой: поклоны "Мариенбада" проходило точно так же фронтально, на уровне невидимой линеечки.
Студийность как фирменный знак, как особая сценическая манера и стать возникают из этой ненавязчивой уравниловки коллективной телесности, размягчённой в умелых и мудрых руках, словно пластилин.


Достоевский - совершенно ведь не сценический писатель.
Романы его драматургически выстроены идеально, интрига мчит как в детективе, однако, самое важное в прозе Достоевского зашито в полотно его письма, не вырвать без ущерба для смысла. Хотя, конечно же, есть роскошная персонажная, самоигральная речь, монологи, перебиваемые диалогами, из-за чего возникает иллюзия возможности переноса.
На такую приманку, скажем, купился многоопытный Кама Гинкас, поставивший в МТЮЗе совершенно провальную "Нелепую поэмку" на материале "Легенде о великом инквизиторе", исполненную праведного гнева, плохо переваренного публицистического пафоса и избыточных, лобовых символов.
У Гинкаса их переизбыток, отчего голова болеть начинает: обилие гвоздей, вбиваемых в голову зрителя, разрывает эту самую голову задолго до финала представления, комп начинает подвисать и воспинимать что бы то ни было.
Женовачей спасает их новизна, их главный концепт, их студийное know-how: отсутствие какой бы то ни было общественно-политической декларации, а, следовательно, и пафоса - ведь у нас одно с другим (лживый пафос и общественное звучание) всё время как-то тесно связаны. Они, де, просто разыгрывают ситуацию в представленных обстоятельствах.
Хотя не так и просто - последний монолог Алеши Карамазова, проповедь любви к ближнему, фронтально обращённый в зрительный зал, ломают правила игры, по которым создана вся остальная (бОльшая) часть спектакля.
Ибо здесь возникает дидактика.
Из дидактики вылезает пафос.
А, следовательно, ложь.
До этого спектакль развивался в русле остранённой рефлексии над материалом: дистанция - вот что лишает работы в театре этого чудовищно фанящего фона.
Женовач потому и создал самый модный передовой театр последних сезонов что много думал над тем, каким он, собственно говоря, и должен быть - нормальный современный театр.
Во-первых, основанный на ансамбле и на свежести. Во-вторых, на классике. В-третьих, аполитичный. В-четвертых, чуткий и подвижный, ироничный и смешливый, но смешливый лишь слегка, чтобы зрителю не было мучительно скучно. В-пятых, лёгкий и ненавязчивый. Ну, и, конечно, молодёжный и молодой - потому что светлая энергетика, что льётся со сцены - что может быть приятнее и привлекательнее?!
Имеющий глаза да увидит.
Поэтому все высказывания студийцев, не зря зовущихся "Студией театрального искусства" про природу театрального искусства. Про самые разные способы преодоления или хотя бы попытки преодоления театральной фальши, заштампованности, предопределенности.
Понятно почему театральные критики мгновенно вознесли Женовачей до небес - достаточно несколько раз сходить в репертуарный театр как начнёшь зубами скрепеть, до основания стирая зубную эмаль. Редкие исключения здесь лишь подтверждают общее правило - выживает штампейший.
Тем не менее, иного пути как строительство своего собственного театра у СТС нет, и вот им уже подыскивается, отстраивается помещение.
И вот уже создается концептуальный и выверенный репертуар.
Знают, ведь, что творят.

А что касаемо перевода языка эпической прозы на язык драматического произведения, то вскрытием приема этой технологии внутри спектакля "Мальчики" оказывается бессловесный персонаж по имени Перезвон.
У Перезвона нет ни одного слова, потому что это, как говорит программка, "дворовая собака".
Однако играет Перезвона, выдрессированного Колей Красоткиным и подаренного умирающему Илюше Снегирёву, играет вполне антропоморфный студиец Сергей Аброскин.
И, надо сказать, хорошо играет, весело и задорно, зело оживляя многомудрые и избыточные идеологические дискуссии о добре и зре, гордости и смирении, ведомые меж иными персонажами.
Играет Аброскин хорошо, но до настоящей собаки ему далеко.
Во всех смыслах.
Вот и весь сказ.
Tags: НМ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments