paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Categories:

Дело об эпосе на примере "Берега утопии" Тома Стоппарда в РАМТе

Дело в том, что пока я читал книгу с пьесой, я все время думал – как же технически можно решить проблему неподъемных, идеологически насыщенных, монологов. Стоппард сделал всё, что мог – сжал до уровня кристаллизации статьи и даже книги жителей хрестоматии и, тем не менее, они же остались огромными, разрывающими текстуальное пространство, тромбами. Но как только на сцене оказался Мишель Бакунин (Степан Морозов) всё встало на свои места – Морозов играет фанфарона, едва ли не Ноздрева, чья витальность не иссякает даже в ссылке и в годы лишений. Морозов произносит философическую чушь, приправленную именами Фихте и Шеллинга, а затем и Гегеля, иронически. То есть, его персонаж, конечно, говорит об абсолюте и реальной реальности на полном серьезе, но всем, кроме сестер, видно же, что это ещё один никчёмный кремлевский мечтатель.

Сцены в бакунинском поместье решены в квазичеховском стиле, благо биография персонажа и обилие сестер позволяют создать сначала Стоппарду, а затем и Бородину уютный мир, все неврозы и тревоги которого упрятаны в подтекст. Однако же, там, где у Чехова возникают паузы и умолчания, намекающие на подводную часть айсберга, у Стоппарда вмешивается вывернутый наизнанку хронотоп: сокрытое за сценой оказывается открытым с помощью показывания механизма причин и следствий. Некоторые сцены идут встык, из-за чего возникает уже даже не чеховский, но толстовский (порядок сцен в «Войне и мире») монтаж.

Однако, даже такую пространственно-временную путаницу в РАМТе играют со всей основательностью русского психологического (хотя, как отметили многие рецензенты, крайне нервно). Основательно и, насколько это возможно в ситуации катастрофической нехватки времени, неторопливо. Вся быстрота, как раз, уходит на проговаривание длинных монологов, которые несутся реперскими речитативами, а во всем остальном – тишь да гладь, прерываемая ураганным мимансом. Швы между сценами, обеспечивающие необходимую прерывистость хронотопа, песни и пляски, весьма условно обозначающие место действия, из головной боли для постановщика превращаются в подспорье и ускоритель смыслов – настолько хорошо они ложатся на многогранную сценографию Станислава Бенедиктова.

Конечно же, это палуба корабля, над которым громоздятся деревянные квадраты, соотношения объёмов которых и связь друг с другом, от сцены к сцене, преобразуются в супрематические композиции. Русский авангард, на который намекает художник-постановщик, был, во-первых, продолжением утопического стремления тотального преобразования действительности, свойственной пассажирам «Берега утопии», а, во-вторых, оказывается крайней точкой этих самых утопических исканий, дошедших до логического завершения в виде черного квадрата. Однако абсолют Малевича случится чуть позже, о чём Стоппард напишет другую пьесу, а пока, в ХIХ веке, жизнь ещё не уткнулась в тупик, «здесь в моде серый цвет – цвет времени и брёвен…»

Очень точным оказался подзаголовок рецензии на премьеру в РАМТе из «Ведомостей». Олег Зинцов отметил, что постановка «Берега утопии» стала явлением не сколько театральной, сколько культурной, общественной жизни. И дело здесь даже не в злободневности интеллигентских лозунгов и исканий, а так же в совпадении (впрочем, случайном) реалий лондонской эмиграции российских изгнанников (все эти переклички и актуализации лишь подтверждают, что Стоппард написал настоящую, стоящую вещь). Куда важнее возможность вот такого многочасового, интеллектуально насыщенного действа, возможность однодневной драмы идей, вырывающей тебя напрочь из привычного бытового контекста.

Современное искусство практически все дозировано и порционно. Мало кто так сильно заботится о комфорте потребителя, как продюсеры от текущего культурного процесса. Продать здесь важнее, чем насытить, из-за чего нынешние артефакты напоминают блюда из дорогого ресторана. Изысканно и красиво, дорого и богато, но приходя домой после такой трапезы, срочно хочется залезть в холодильник.

Всё это приводит к тому, что искусство лишается главного своего свойства – быть чем-то таким, чего нет в повседневности и в обыденной жизни, ибо отныне искусство является сферой обслуживания и потребления, оно встроено в быт и окружено бытом как самой что ни на есть тяжёлой, тяжеловесной рамой. Искусством сегодня, как правило, назначаются сугубо успешные явления, имеющие значительный рекламный бюджет и промоушн, однако же, как не странно, именно эти медийные усилия сводят на нет, вымывают, буквально ведь вымывают из актуальных новинок остатки художественного смысла.

Это очень хорошо чувствует, ну, например, Земфира, которая хотя и не гнушается громкокипящей рекламной компании, однако же делает на своей последней пластинке принципиальный неформат. В день, когда «Спасибо» появилось в продаже я зашел в один из музыкальных супермаркетов и увидел, что Земфира права – ставить свой диск рядом с этим бесконечным потоком сиплых да ряженных - почти буквально означает не уважать себя и плоды своего собственного труда. Впрочем, не лучшая ситуация обстоит и с книжными магазинами.

Этим самым, кстати, я не призываю игнорировать мейнстримные устремления продюсеров и уходить в гордое эстетическое подполье, ибо андерграунд – это тоже ведь не панацея. Процессы, ныне происходящие в современном изобразительном искусстве или, например, театре (может быть, за немногочисленными исключениями, которые легко пересчитать по пальцам) яркий пример того, что даже экспериментальные и радикальные выставки и постановки оказываются изнутри полыми или даже пустыми. Это объекты в виде фильмов, спектаклей или книг, которые не насыщают смыслами или впечатлениями, несмотря на ловкость исканий и базовых концептов. Здесь форма перекошена и недотягивает, тут в содержании брешь недержания…. Словно бы у всех у них внутри – насыщенный, белый цвет или же белый шум тотального отсутствия.

Вот почему важен многочасовой спектакль, чья основа счастливо избежала бездушного постмодерна (на который, справедливости ради скажу, Том Стоппард падок) потому что основа его, «Былое и думы» Александра Герцена оказалась столь мощно заряжена эпическим началом, что даже и многомудрая переделка первоисточника не убила его первородный дух.
Тут, конечно же, форма важнее содержания, ибо подобная трилогия в истории русского театра уже существовала – разумеется я имею ввиду «Большевиков» Михаила Шатрова, поставленную Олегом Ефремовым в «Современнике». На ней я видел точно такие же лихорадочно горящие глаза актеров и зал, в едином порыве встающий под финальное исполнение «Интернационала». Как символично, что «Интернационал» исполняют и в «Береге утопии», но, правда, уже с прямо противоположным знаком.
Хотя глаза актеров-заединщиков точно так же горят светом общего дела и общего смысла. Форма, конечно, важнее, потому что только неформат, перпендикулярный коммерческой надобе, настоенный на эпике, способен щипцами количества (диалектично переходящего в иное качество) вытащить зрителя из бытовухи.

Лев Додин не зря уже долгие годы предпочитает ставить в Малом Драматическом широкоформатные, многосерийные постановки из русской прозы. Недавняя премьера эпоса «Жизнь и судьба» по роману Василия Гроссмана, ставшего важным, знаковым событием последнего времени (что рядом поставить? Вот только если «Берег утопии») милее мне побед на всех каннских и оскаровских фестивалях мира.
Впрочем и за бугром понимают, что жизнь теперь стала настолько разнообразна и быстра, что человека следует выдирать из сиюминутности эпическими объёмами. Не зря лауреаты западных литературных премий толстеют и разбухают год от года. Ну, а режиссеры, ещё до конца не утратившие художественных амбиций, воют с продюсерами, прежде всего, за хронометраж. Я Гарри Поттера не читал, но скажу, что и он от тома к тому растёт не только от ребенка к юноше, но и, кажется, и количеством страниц, нет?
Эпос может рядиться в одежды телевизионного мыла, но и здесь, каждый вечер в час назначенный зритель приникает к традиционной истории с архитепическим «продолжением следует». Эпос может мимикрировать и под треш как у Квентина Тарантино и под брехтовское отстранение как у Ларса фон Триера, однако важно заметить и вовремя оценить, что несмотря на скорости жизни и клипового мышления, потребности человеческие остаются такими же, как и раньше. Зря, что ли, Бродский как-то обронил, что всерьез можно говорить только об истории костюма?

И тут самое время вспомнить о древнегреческих представлениях, тянувшихся целый день. Опытный греческий зритель запасался закусками и едой, брал из дома подушечку для возлежания в амфитеатре и едва ли не на сутки выпадал из реальности для того, чтобы погрузиться в душеподъемную реальность богов и героев.
Tags: театр
Subscribe

Posts from This Journal “театр” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments