paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело об улице, не имеющей имени

Дело в том, что у нас со Славой есть ещё одна, последняя мемориальная обязанность – найти на улице Розы Люксембург дом, в котором мой отец жил до того времени, пока не уехал поступать в чердачинский мединститут. Правда, улицы с таким именем уже нет, её переименовали в улицу Освобождения и сменили пагинацию, но дом-то, надеюсь, остался?

Сразу скажу: не остался. На его месте стоит белый новодел…. Вокруг всё осталось примерно так, как при бабушке с дедушкой: цветут цветы, огород благоухает, во дворе бегают босоногие дети, только вот от шелковицу срубили. Возле дома стоит красный, ржавый москвич а двор кажется меньшим, чем раньше. Или это я так его помню, что оказывается и не помню вовсе. Расположение домов то же, но поляна посредине оказывается подпираемой со всех сторон разросшимися домами.

Почему-то я помнил, что нечетная сторона улицы находится слева, а мы вошли в калитку справа (с другой стороны?)…
Когда я бродил среди развалин своих воспоминаний, позвонила мама. Категорическим, не требующим обсуждения тоном, она сказала, что с кладбища ничего выносить нельзя, поэтому бабушкин портрет я должен немедленно выбросить. Обернуть в пакет и выкинуть.

Мы уже вышли на улицу Освобождения, где понаставили новых заборов и новых домов, где жизнь не останавливается ни на минуту и в щели между мазанками и особняками видно пруд, там, где висит знак, запрещающий проезд, недалеко от двора, я положил бабушкин портрет в канализационный люк, обернув, предварительно, пленкой от белого букета. Из невинной мемориальной безделицы портрет неожиданно превратился в радиоактивно опасную вещь…

Там, где висит запрещающий знак, улица уходит вверх. Улица перпендикулярная улице Возрождения, параллельная дедовскому двору. Видимо на неё и выходили наши соседи, когда появлялись с совершенно противоположной стороны, что вызывало у маленького Димы ощущение маленького чуда. Когда я бродил по двору, конечно же, меня тянуло разыскать эту исторически сложившуюся дыру в ограде. Но почему-то я не стал этого делать, что-то удержало меня от раскрытия ещё одной детской тайны. Ведь даже если умом понимаешь, то пока сам не увидишь, то и не решишься вмешаться и разрушить кладку памяти.

После кладбища было легко и грустно, хотя из-за переименования улицы и перестройки дома я расстроился. Интересно, а что я хотел увидеть? Дом-музей? Памятную доску? Облупившуюся извёстку, которую в дестве грыз профессор Бавильский? По ходу движения пьесы, путешествие начало разваливаться, превращаясь из компьютерной игры намерений в неотцифрованную и непредсказуемую реальность.
Наблюдая местную жизнь, в Шаргороде ли, в Тульчине, в других городках, случившихся по дороге, я думал о том, что эти благословенные места подводит именно что утилитарность. Никто не видит дальше собственного носа, людей хватает только на насущные проблемы. Лишь на решение насущных вопросов. Зрелость самосознания предполагает отвлечение на дела, вроде бы как не имеющие конкретной пользы и немедленной отдачи. Слава Вигуржинский рассказывал о бесполезных попытках расшевелить сонную, местную общественность, ничего не вышло. Место, богатое историей и памятниками, разбрасывает плоды как та самая несохранившаяся шелковица, земля под которой была усыпана сгнившими ягодами. Перегной - момент существенный, да только что произростает на этом чернозёме? Я спрашивал Славу о "тульчинском тексте", но таковых, романов или даже рассказов, не оказалось. Тульчин упоминают в историко-биографических текстах, посвящённых Пестелю и декабристам, но чего-то самостоятельного и художественно состоятельного так и не появилось. Здесь просто жить и странно писать. Аркаша Драгомощенко, один из самых уникальных, интеллектуально насыщенных поэтов современности состоялся только лишь уехав из этих мест.
Регионы-доноры? Да только не все могут бросить "хозяйство" и уехать, чтобы
расти себе дальше...

Я думал ещё и о кладбище, сохранившем, в отличае от улицы, и имя и дом для ушедших. Вроде как могилы как последние инстанции сохранения информации, единственное, что способно победить время. Почти воодушевился, но увидел безымянные памятники прошлых веков (см. фото) и тут же сдулся. Нет, не сохраняют, нет, не инстанции, нет ничего, никому, никому, ничего и не будет. Тридцать лет ещё не дед, а если триста? Три тысячи?
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments