paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело о "Молитве об Оуэне Мини" Джона Ирвинга


Дело в том, что мне очень понравился роман Джона Ирвинга "Семейная жизнь весом в 158 фунтов" (о нём я писал тут: http://vz.ru/culture/2006/8/25/46585.html) , посвящённый сложностям и привратностям семейной жизни - мелодрама закрытого типа (когда нарративный пасьянс складывается) и я попросил, чтобы мне прислали из издательства остальные книжки Ирвинга. "Мир глазами Гарпа" и "Правила виноделов" я пока отложил, ибо после экранизаций (как это случилось, например, с Палаником) фильм, даже и удачный, ставит крест в моем восприятии отдельных романов и даже творчества писателей в целом. Так, я уткнулся в Паланика совершенно случайно (купил в привокзальном киоске), не без внутреннего напряжения, ибо "Бойцовский клуб" разочаровывал. Но хорошо, что мне попадся не "Бойцовский клуб", от которого я до сих пор воздерживаюсь, но незапятнанная кинематографом "Колыбельная". Именно поэтому удалось прочитать четыре романа Паланика кряду, методом погружения: http://vz.ru/columns/2007/3/6/71047.html - то есть так, как я люблю. Теперь, следовательно, настала пора Джона Ирвинга, которого, кстати, совершенно напрасно называют "американским классиком" (обычно "Иностранка" более сдержана в оценках), хотя два Оскара - это, вероятно, прерогатива американских классиков, да.

Тем более, что я смотрел одним глазом (как Арка говорит, спиной) "Мир глазами Гарпа", ничего выдающегося, более того скажу: нет ничего противоположнее романам Джона Ирвинга, чем экранизации. Книги его состоят из многочисленного количества подробностей - этот избыток, запускающий механизм повышенного символического ожидания, собственно, и составляет главную конструктивную особенность "Молитвы об Оуэне Мини". Понятно, почему такие книги хочется экранизировать - пока читаешь, кажется, что проза эта, обладающая обаянием и стойким послевкусием (несмотря на обилие внутриамериканских концессиональных разборок - её главный персонаж переходит из одной церкви в другую, выбирая между католической церковью, епископальной и конгрегационной), что хочется причаститься и перенести - кажется, что это возможно. Однако, когда на основе романа начинают творить кино, то подробности осыпаются как иголки со старой новогодней ёлки, остаётся лишь костяк - то есть, в лучшем случае, треть того, что было. Помножьте этот убыток на физиономию Уильямса в "Гарпе" и вы поймете, что фильм обречён на провал.

Я помню, как попав в Венецию, я принялся скупать в лавках какие-то бессмысленные, яркие и совершенно неприложимые к быту сувениры, какие-то пузырьки, капитанские фуражки и буклеты. Красоты вокруг было столько, что хотелось кусочек её унести с собой. нужно ли говорить, что красота сувениров играет и проявляется только в сувенирных лавках, когда все эти яркие и бесполезные вещички собраны в одном месте. А когда ты выхватываешь из этого сияющего бессмысленного великолепия отдельные фрагменты, то они автоматически перестают блистать - словно бы побывав во чреве твоего чемодана, они облучаются сермягой бытовухи и обрекаются на постепенное стирание из памяти. Вот к кинематографистам вполне применим этот самый "синдром Венеции" и желание удержать в ладонях кусочек утекющего мимо счастья. Мне очень нравится определение "красоты", данное Бартом в "С/З"(46): "Красота (в отличае от уродства) поистине неизъяснима: она способна обнаруживаться, утверждаться вновь и вновь заявлять о себе в любой части человеческого тела, но описанию она сама не поддаётся. Будучи такой же пустотой, как и сам бог, она может сказать о себе лишь одно: я есмь та, кто есмь".

Красота книги Ирвинга о странном мальчике Оуэне (Стивен Кинг считает, что Оэун - это реинкарнация Иисуса Христа, хотя правильнее (впрочем, не без натяжек) было бы говорить о реинкарнации князя Мышкина - в этой самой ускользающей и расползающейся красоте огромного количества ненужных подробностей. Каждый персонаж, появляющийся здесь, расписываться со всей возможной тщательностью, словно бы в дальнейшем ему предстоит сыграть судьбоносную, решительную роль. Однако же, этого не происходит - книга Ирвинга слишком густо заселена для того, чтобы все ружья, в конечном счёте, отстрелялись. Точно так же эпически неторопливо Ирвинг поступает и с событиями затянувшегося детства двух главных персонажей - мальчика Джонни (он же рассказичк) и его странного недомерка-друга Оуэна с поломатым, нечеловеческим голосом. Оуэен знает будущее и не знает сомнения, он изрекает истины (никогда не ошибаясь), схожие с библейскими (его речь писатель выделяет сплошь большими буквами) и добровольно идёт на закланье, спасая вьетнамских детей (действие книги происходит в двух временах - в современности, когда Джонни-старик вспоминает детство-отрочество-юность, в которых случилось самое главное в его жизни (главнее уже ничего не случится, мы имеем дело со взглядом на события после того, как Большая История завершилась) и во время Вьетнамской войны, когда мальчики учились сначала в школе, затем университете, маялись непотерей невинности и проходили все инициации, необходимые для вхождения во взрослую жизнь). То есть, дело не в том, что книга каким-то особенно некинематографическим способом написана (так бывает, когда главное событие - письмо и его уж точно невозможно перенести на экран), но просто подробностей этих так много, что если им следовать - получится целый сериал на несколько десятков серий - во всех этих необязательных подробностях легко увязнуть, потеряться. Тогда зачем они?

А они нужны для этого самого повышения "символического". Когда мы видим на обложке фразу Кинга ("Никто ещё не показывал Христа так, как Ирвинг..."), а затем сталкиваемся с гигантским валом подробностей, то заряжаемся ожиданием - когда же оно всё выстрелит. Собственно, это ожидание и ведёт нас по книге, составляя главную интригу. Однако, Ирвинг поступает хитрее - конечно, он не пишет никакого Христа, обычного мальчика, чудеса с которым, возможно, случаются, а, возможно, и не случаются - смотря как посмотреть. Вот Джонни, основной лейтмотив жизни которого - поиски отца - кажется, что чудо произошло, а его отцу, который в финале, разумеется, будет найден (он придёт на смену погибшему Оуэну) кажется, что никакого чуда не было. Ирвинг всё время балансирует на грани, точнее, система, которую он выстраивает на грани занудности, балансирует, позволяет ему намекать, не намекая.

Избыток подробностей и деталей делает эту книгу открытой (любая складчатость соизмерима с многоточнием), а сведение сюжетных линий (ненапрсность многого упомянутого) в конце делает, одновременно, закрытой. Не то, чтобы всё переворачивается с ног на голову (так, порой, открывшиеся в финале обстоятельства позволяют взглянуть на предыдущие события под иным углом зрения), но многое из того, что было раньше оказывается более осмысленным и выстроенным, принесённым в угоду концепции, которая, как мне кажется, шилась параллельно написанию. Именно эта повествовательная неопределённость (Ирвинг думаем вместе с текстом) позволяет сохранять напряжение практически на всех 825 страницах.

Другой важной особенностью Ирвинга является то, что все его тексты огромны и это тоже требует отдельного разговора - многие наши литераторы не способны набрать или правильно подать и половины событий, происходящих в "Оуэне Мини" - зачастую персонажи современных романов маются в невозможности себя приложить к хоть сколько-то длящимся мини-событиям и расцветают лишь тогда, когда впадают в колею много раз использованных дистурсов, типа дороги или любовного приключения. То есть обычно книги состоят из метасюжета (основной сюжетной линии) и внутренних микро-событий, продвижение от одного к другому необходимо для осуществления этого самого метасюжета. Современным писателям сложно распределять микро-события равномерно, они все толпятся (чаще всего) в самом начале, когда у автора есть запал начала и, чаще всего, совершенно пересыхают к финалу, из-за чего у нас возникают вечные проблемы с финалами. Ирвинг - мастер уравновешенной гармоничной композиции, которой хватает на несколько сотен страниц, не кажущихся натяжкой.

Читая "Молитву об Оуэне Мини" не раз ловил себя на том, что этот относительно новый (1989) текст похож на многочисленные романы, которые выходили при советской власти в журнале "Иностранная литература" и в издательствах "Прогресс" и "Радуга". Тогда такие американские романы шли на ура из-за тяги к постижению чужой, недоступной советскому человку, жизни. Таким романам прощался натужный социальный пафос (война во Вьетнаме, религиозные искания) ради тщательно проработанного мира вещей и отношений. Именно так воспринимались, например, Стайрон и Уоррен в "Новом мире". Теперь же "душа" требует чего-то иного - собранности, сжатости, полной закрытости сюжета. Я потому и взялся за "Оуэна", что мне понравилось виртуозное манипулирование сюжетными линиями в романе про "Семейную жизнь", а получил немного иное - детальное описание провинциальной американской жизни середины ХХ века, что тоже есть гуд, но уже не есть фан. Короче говоря, дочитал, раз уж ввязлся, удовольствие получил, но совершенно не от того, от чего ожидал получить. Может, оно, конечно, и хорошо. Тем более, что книжка-то уже прочитана...
Tags: дневник читателя, проза, ссылки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments