paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело об экзистенсе

Дело в том, что в Москве не получается писать экзистенс, как это Серж называет, значит прав Шабуров, говорящий, что личную жизнь в Мск заменяет жизнь общественная, общая. Москва нависает многочисленными внешними поводами и возможностями, заменяя и подменяя, ты ещё Хайдеггера вспомни, с его «вот почему мы остаёмся жить в провинции», ок, вспоминаю. Вспомнил.
Ты сам себе повод только когда вокруг больше нет поводов, только вид из окна и вся твоя прожитая жизнь, пережитая или передуманная, все эти люди с лапами фантомов, лапающих твоё ветровое стекло. Ветер перемен, опять же таки, управляемая волна с отклонениями в рамках заданного курса.
Форсируешь ощущение того, что едешь не один. И не для того, чтобы можно было смеяться, напротив, чтоб не заплакать. Это так странно – жить свою жизнь, пытаясь совпасть не с образом, выдуваемым как для собственного, так и наружного употребления, но с тем, что почти незаметно, неощутимо, с тем, что, тем не менее, составляет и содержание и вещество. Приступами, но накатывает, мгновенно, но случается, например, пересекая тебя с другими людьми.

В привокзальной лавке прикупил Риткину книжку. Там, странно, лежали две из серии, Осокина и «Битва под/при Петербурге». Осокин у меня уже есть, а Риткину же я отправлял Мирскому в «Галлимар». На перроне окликнула, толкнула в бок землячка Хардина. Последний раз встречались перед новым годом в «Ми Пьячче», рассказывала про нового мужа.
Нет ничего слаще слушать, когда люди говорят о своих возлюбленных. Сам объект отсутствует, поэтому смотришь чужими, подстриженными, глазами. Уничтожающими все недостатки. А тут, рядом с Хардиной, мужичок переминается с ноги на ногу, плешивый. Не таким представлял.

Джойстик моего лептопа чувствительнее клитора. То, что важно тебе вовсе необязательно важно для другого человека. Это ещё не повод упрекать другого в неискренности, возможно, он просто не заметил. Внезапно, ты обнаруживаешь себя за бензинной заправке, в Олиной машине, прихлёбывающим коньяк из фляжки. Второй час ночи, третье кольцо, мимо пролетают поезда, вы говорите с Вадиком о невозможности больших нарративов и больших смыслов, признавая при этом, что единственное, что важно и интересно пытаться сделать – так это большой смысл и большую наррацию.

Утром ты бежишь на встречу с Топоровым, сильный ветер, мы долго сидим на недавно окрашенной лавочке из-за чего зеленая краска остаётся на Джинса и на бежевой курточке, всё ещё привезённой из Парижа, и Витя говорит о том, что нынешняя ситуация в литературе напоминает ему момент с русскими писателями в Париже между двумя мировыми войнами. И по отношениям между, и по тиражам и по вниманию общественности, и по читателям тоже. Проще всего водить в контекст со своим поколением, но раз уж мы этого лишены, ничего не попишешь (точнее, попишешь в два раза больше, дабы заглушить фантомные корчи не-сотрудничества), оставаться нам эмигрантами в собственном отечестве.

Мне кажется, что чай, особенно если без сахара, остывает быстрее, чем кофе «три-в-одном». А Вадик только что вернулся из Киева и больше всего его поразило, что вокруг много пошлости и люди живут какими-то странными ценностями, которые и ценностями-то назвать сложно, даже не третьего и не десятого порядка, плюшевый мишка на продавленном и незаправленном диване в мансарде какого-то художника. Странно, Вадика, что ты зафиксировался на этом замусоленном фетише, ведь мы же давно так живём, каждый день сопротивляясь тому, что ничего не осталось.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

Recent Posts from This Journal