paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Дело о Гаврилове и Киприянове

Озинки – Семиглавый Мар
(Расстояние 1186, общее время в пути 1 д 2 ч 20 м)
Дело в том, что мы подъехали к Границе. Российская таможня. Паспортный и таможенный досмотр. Стоянка два часа. Ливень, из-за чего по окну стекают капли. Из-за мощных фонарей на перроне вся эта красота кажется неимоверной, неуместной. Как в дурном кино. Чистый Писарро, только лучше – потому что в жизни, а не в музее или в театре. Потому что неожиданно; настигает неподготовленного и бьёт по глазам так, что после долго не можешь оклематься.
Попал я тогда на день рождение к Макаровой, да так и остался. Был там ещё парень, Гаврилов, втроем и распивали. Я учился уже на втором, Макарова на четвёртом, а Егор только поступил. Макарова его в курилке выцепила.
– Стоит такой одинокий, обособленный, ну я его и пожалела, взяла в оборот.
Симпатичный Гаврилов (глазастый, носастый, аккуратно подстриженная бородка, взгляд пронзительный) оказался замечательной, творческой личностью. Сын актрисы областного драматического, у себя в Озёрске (закрытый военный город-ящик) он создал рок-группу «Желе» и даже записал первый альбом. Кассета была продемонстрирована и продегустирована под горячее. Песни оказались мелодичные и очень жалостливые. Разумеется, мы их обсмеяли. Например, Гаврилов пел:
Я помню всё
С первого дня…
Но так как дикция у него была невнятной, то вторая строчка звучала как «сперма-мотня», о чём, гогоча, мы ему и сообщили. Гаврилов не обиделся, а записал нас в свой Фан-клуб. В тот вечер он был в ударе. И я тоже был в ударе и Макарова. Мы шутили, подкалывали друг друга, много смеялись, говорили о жизни и о литературе, находя схожесть вкусов и взглядов великую. Прямо скажем, не случалось ещё в моей недолгой жизни такого поразительного совпадения с другими людьми, словно бы паззлы сошлись и вдруг, во весь рост, встала картина невероятной силы и красоты.
Разве не мог я остаться после этого. Ну, мы и задружили. А потом, однажды, я пришёл не вовремя, а они спят на полу, постелив матрацы и одеяла, так как кровати в общежитии узкие, двоим не поместиться.
Помню, как в глазах потемнело, ибо не подозревал я от близких такой подлости, такого коварства. Ведь я-то думал… А они… Шутка ли дело – первое в твоей жизни предательство, под самый под дых, можно сказать, удар. Короче, изменившимся лицом я бежал к пруду. За мной увязалась Макарова. Уже не в красных сапожках из ансамбля «Берёзка» и не в фуфайке, а в стильном пальто с большими деревянными пуговицами.
Но я был безутешен и непреклонен, дружба врозь, никаких компромиссов, или он или я. Разумеется, не я… Ну, что ж, тогда катись колбаской по Малой Спасской. Макарова и покатилась.
А через некоторое время Гаврилов пропал. Он и раньше пропадал время от времени. Чаще всего, под предлогом записи нового альбома группы «Желе», а то и вовсе без повода. Запойный он был, молодой да ранний. Запойный и депрессивный, с покалеченным детством (родители актёры, что с них взять?) и оголёнными нервами. Ну Макарова и позвала меня к себе. Водку пить.
Пили мы её долго. Несколько дней. Пока деньги не закончились. А потом стипендию дали. Сорок рублей. К тому времени я окончательно перебрался к Маринке. Родители переносили разлуку молча. Стоически. Общага тем и хороша, что народу в ней много и, через одного, все сплошь хорошие люди. Так что сегодня мы с Муриным выпиваем, а завтра с Катькой-лесбиянкой. А послезавтра ещё с кем-то, весело и сытно – сковородку картошки нажарим и вперёд, заре на встречу.
Накануне мы никого не звали и ни к кому не ходили. Придумали двух персонажей – «фанкабобу» и «даведи». Тогда только появились книжки Кортасара про фамов и хронопов, вот и мы двигались в том же направлении. Реальные люди превращались в странных, танцующих антропоморфных существ. Фанкабоба произошла от «фанатки Боба» (Гребенщикова) и поначалу была развязанной девицей, по поводу и без повода говорившей «Да ведь?» Постепенно «Даведь» превратилась в отдельного персонажа со своим несговорчивым и упрямым характером.
Мы сидели, выпивали, придумывали истории про даведей и фанкабоб, смеялись как умалишенные до икоты, и долго не могли успокоиться, когда уже спать легли. Ночью я встал в туалет, Макарова увязалась за мной, села на кафельный пол и истории про даведей и фанкабоб потекли с новой силой. Неожиданно попёр такой полупьяный креатив, что мы не могли остановиться, перебивали друг друга, махали руками, изображая некоторых даведей с таким азартом, что перебудили пол этажа.
Утром проснулись в странном похмелье, настроение отсутствовало напрочь. За окном заваривался чай хмурого уральского утра, типовые многоэтажки, край рабочего города. Тоска, два соска.
– А поехали в Алма-Ату! – неожиданно предложила Макарова.
– Почему именно в Алма-Ату? – Вообще-то, у нас не принято было удивляться.
– А у меня там подруга живет по томскому университету. Зацарина… – Макарова всех называла только по фамилии.
Фамилия «Зацарина» мне понравилась. Кроме того, появилась тема, способная победить похмельную лень.
– А поехали.
И мы поехали. Купили на вокзале билеты и пока ждали поезд до Алма-Аты играли в блокадный Ленинград. Почему-то нас пробило на тему голода. Макарова изображала мать, умирающую без еды, а я её недоразвитого сынка, который всё время просил хлеб.
– Мама, дай хлебушка…
– Мальчик, идите в жопу! – Отвечала мне Макарова с интонациями выпускницы Смольного института.
Выходило смешно, почти как про фанкабоб и мы проиграли в блокадный Ленинград всю дорогу. Тем более, что денег было в обрез и есть действительно было нечего.
В Алма-Ате нашли Зацарину (нашли ведь!), Зацарина как Зацарина, у нас же не принято удивляться. Жила Зацарина с родителями и видом на высокогорный каток «Медео», папа её ставил домашнее вино, к которому мы немедленно причастились.
На третий день в голову мне пришла неожиданная идея.
– Макарова, а ведь у меня возле Фрунзе однополчанин живёт, Витька Киприянов, тут ведь недалеко, а давай махнём к нему. Тут ведь недалеко.
Ну мы и махнули. Загрузились в автобус и поехали. Всю дорогу до Алма-Аты мы говорили шестистопным ямбом. Only. Где-то возле Фрунзе классический размер настолько прочно лёг на извилины, что все мысленные мысли организовались в ровный, правильно организованный поток из чередующихся ударных и безударных слогов. Мыслить как-то иначе казалось невозможным.
На центральном автовокзале пересели на рейсовый автобус и ещё два часа тряслись в шестистопном ритме, пока не доехали до Кара-Балты, маленького городка, где жил Киприянов.
В армии он был королём. Солдаты его слушались, офицеры уважали. Мы подружились. После увольнения задумали дембельское путешествие – решили объехать всех наших. Сначала отгуляли у меня, потом все разъехались, чтобы через месяц встретиться на Иссык-Куле. Приехал лишь я один. Витька меня встретил, вот точно так же, на центральном фрунзенском автовокзале мы пересели в дребезжащий рейсовый, потом долго шли по ночной Кара-Балте. Уже подходя к дому, Витька меня предупредил.
– Ты знаешь, а мы с подселением живём…
Как с подселением? Всё просто – в коммунальной квартире на первом этаже. Две крохотные комнаты на четверых – пьющий папка, мамка учительница английского языка и младший брат-балбес. Приплыли! А у меня обратные билеты только через месяц!
Однако, все устроилось наилучшим образом. Пока мы расслаблялись на Иссык-Куле мамка-учительница уехала со своим классом в Минск, брат свалил в трудовой лагерь. Папку-пьяницу я тоже ни разу не видел – он пошёл на рыбалку, да так и пропал. Впрочем, как и сам Витька.
На следующий день после Иссык-Куля мы встретили киприяновского одногрупника, который напугал Витьку, не отошедшего ещё от муштры (сам видел и слышал, как сняв трубку домашнего аппарата, Киприянов механически выдыхнул: «Первая рота. Старший сержант Киприянов у телефона слушает!»), что началась практика и нужно срочно быть там-то и там-то.
На следующий день Витька собрался и уехал. Так я остался один в чужом доме. В чужом незнакомом городе. В чужой, странной стране. Две недели странного одиночества, полного выпадания и светлой дембельской печали – ибо после Фрунзе меня ждала родина тоски – солнечный Кишинёв и старшина Толик Терзи. Мы хотели махнуть к нему с Витькой и Димкой Логуновым, но, видимо, не судьба.
Так я тогда Киприянова больше и не увидел. За день до отъезда, вернулась мама из Минска, нарисовался папа с рыбалки, меня загрузили в старенький Запорожец и повезли в аэропорт. Разумеется, у меня остались к Виктору некоторые вопросы. Например, как сложилась судьба у его бывшей девушки Кристины, по ней старший сержант Киприянов страдал все два года срочной службы…
Вот мы и встретились в неуютном и тихом феврале. До сих пор помню, как у него глаза расширились, когда он увидел меня, соткавшегося словно бы из зимнего воздуха.
А про Алма-Ату я мало что помню. Много самодельного вина выпито было, много отвлечённого и умственного общения, зашитого в шестистопный ямб шекспировских пьес. В минуты просветления Зацарина выводила нас на улицу. Ну, да, каток «Медео», потом главный проспект и придыхание, с которым она показывает особняк первого секретаря ЦК КПК товарища Кунаева… И автовокзал помню, с него начался киргизский вояж…
Мне показалось: странное место. Мой приятель Игорь любит говорить о своей исторической родине (Львов) «нищета материи». В Алма-Ате у меня осталось ощущение «тщеты материи», когда люди живут параллельно тому, что их окружает.
Такая вот, значит, случилась у меня тогда Алма-Ата.
Tags: Алма-Ата, Праздные люди, прошлое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments