paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Mood:
  • Music:

Дело о съеденной собаке (2)

Продолжая вспоминать армию. Начало здесь:

http://paslen.livejournal.com/447688.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/447977.html?mode=reply
http://paslen.livejournal.com/448193.html?mode=reply

Дело в том, что для нас, первачей, еда и сон были главным дефицитом, разменной монетой и валютой. Есть и спать хотелось всегда. Причем, если с едой ещё можно как-то выкручиваться (заначки и посылки), то отход ко сну организовывался централизовано. Солдат – это, в первую очередь, тело с инстинктами и простыми человеческими желаниями. Никогда больше я уже не радовался самым простым вещам, типа чистой кровати или сытного обеда. Сержанты, занятые дембельскими альбомами, забыли про дрочку духов, уже хорошо. Офицер задержался на утреннее дежурство и мы встали на десять минут позже – вот оно, счастье.
Накануне принятия присяги (я ждал в гости родителей) всю нашу роту отправили на разгрузку угля. Грузовики стояли возле берёзовой рощи, начали мы после обеда и провозились до самого завтрака.
Разумеется, не спали. Кому-то удалось отбиться, прижавшись к дереву, кто-то уснул под колёсами грузовика – после полуночи сержантский надзор ослаб. Ведь сержанты – тоже люди, им тоже спать хочется. Таская поклажу, мы проболтали с Гуровым до самого утра, вели светские беседы, демонстративно отгораживаясь от мерзости армейского существования. Точно это не пикник на обочине, а наша блажь – таскать угол, незаметно оседавший на наших х/б. Я узнал его историю – родился в Свердловске, призвали из Киева, где он очень любил чешскую девушку по имени Ленка. Именно Ленка, а не Лена, так уж у них, у чехов, принято. Ну и про растамана Доктора Йо-Йо тоже услышал ещё раз.
Позже Гуров станет ротным писарем. Ему выделят кабинет при казарме – немыслимая роскошь! Днём он ведёт беседы с занудным замполитом Журавлёвым, но у Журавлёва молодая жена, вечерами он пишет повесть «Капелька крови» про тяжёлые армейские будни (для того, чтобы попасть в госпиталь, солдат-одногодок капает в анализ мочи капельку крови), поэтому вечером кабинет замполита оказывается в нашем распоряжении! Гуров вызывает особенно приближённых, мы закрываемся и булгачим там до отбоя. Однако, куда важнее, что кабинет отказывается в нашем распоряжении утром. Главное незаметно сбежать с зарядки.
Было бы куда! А у нас есть! Нычка! Моя первая армейская нычка, сколько их будет потом… Правда, от разгрузки угля спастись не удалось: завербовали всех. Когда важен результат, никому не спастись. Но в будни возникает двухчасовой люфт между подъёмом и приходом Журавлёва, можно исхитриться. Особенно сладок сон после завтрака. Словно бы сливочным маслом намазанный сон.
– Димыч, всё, пора, сейчас замполит придёт!
– Гурыч, ну ещё десять, пять минут…
Как бездомные щенки, прижавшись друг к другу под плащ-палаткой.

Надо сказать, что Гурова сильно невзлюбил командир роты капитан Черных. Иначе как «хитрожопым хохлом» он Гурова не звал. Возможно, Илья пострадал из-за разногласий между Черныхом и Журавлёвым, однако, факт: через пару месяцев после окончания учебки, Илью перевели в Первоуральск и мне пришлось начинать поиски новой нычки.
В госпитале, располагавшемся на втором этаже командного корпуса, размещалась медчасть. В ней служил мой земляк Саша Альперович, субтильный, нервный тип, прозванный нами «Голубым ангелом». У нас даже общие знакомые оказались – точнее, знакомая, учительница литературы Мария Игоревна, которая ездила с моими родителями в туристическую поездку по странам народной демократии, а позже готовила меня к поступлению на филологический. Узнав об этом, я так разволновался, что сказал на разводе, когда мы оказались рядом в строю
– А, знаешь, Альперович, мы с тобой одной крови…
Достаточно двусмысленная, учитывая все обстоятельства, фраза. До сих пор меня от неё коробит. Ко мне Альперович относился хорошо, но не на столько, чтобы постоянно пускать меня спать в физиокабинет. Тем более, что у него на этот физиокабинет очередь давно образовалась. Из сержантского состава, между прочим, куда уж мне, курсанту. Процедуры там давно не проводили, отсыпались только. Впрочем, ходили слухи, что и не только…
Не знаю, не видел.

И ещё. После скоропостижной смерти командира полка подполковника Кадргулова (пришёл приказ о его выходе на пенсию, через два дня Кадргулов, высокий, статный, умер. Перед смертью, говорят, обошёл подведомственный полк, прощался, значит) здесь, в физиокабинете хранился постамент, на который ставили его гроб. Из твёрдого поролона или пенопласта…
Похороны выдались торжественными, с почётным караулом, нескончаемым потоком солдат и жителей посёлка Новогорный, оружейным салютом в бездонное осеннее небо… Гроб с телом вчерашнего командира поместили в крытый грузовик и отправили на родину – под Уфу, где, на небольшом сельском кладбище, боевой начальник нашёл вечное успокоение.
Альперович, коловший Кадргулову уколы, с некоторого времени стал позиционировать себя «другом семьи». Когда Минула Нигматулович, требовавший чтобы солдаты обращались к нему Михаил Николаевич, скончался, то Альперович ходил гордый и усталый. Вместе с родственниками покойного он сопровождал траурный кортеж до самой деревеньки, где участвовал в настоящих похоронах. Вернулся ещё более гордый. Вместе с ненужным теперь белым постаментом, который и оставил себе на память.
Постамент занимал крайнюю ячейку физиокабинета (всего их было три) и Альперович пристрастился в нём спать. Сам. Думая об этом, я понимал, что побрезговал бы спать на этом постаменте, а вот Сашка ничего, не брезгует. Его же никто не заставляет спать именно тут, в госпитале полно других мест, спи – не хочу, ан нет. Значит, и правда, «член семьи».
А ещё Голубой Ангел любил давить прыщи. Нет, не себе, у него прыщей, как раз, не было. Окружающим. Клал голову солдата себе на колени и впивался в его лицо длинными, холёными ногтями.


Первый и единственный раз я попал в госпиталь сразу же после присяги. Устал очень и нанюхался одуванчиков. Пока все отжимались возле полосы препятствий, я собирал одуванчики и нюхал. На пыльцу у меня аллергия. К вечеру поднялась температура, с утра меня записали на приём. Три дня блаженного ничегонеделанья! Спал, ел и читал журнал «Новый мир», привезённый родителями. Повесть Андрея Битова «Человек в пейзаже». Вот оно, счастье!
На соседней койке выздоравливал шофёр Ингвар из РМО (Роты материального обеспечения). Классический прибалт. Душевно разговорились. Особенно Ингвар гордился личным знакомством с певицей Лаймой Вайкуле – в самом начале творческой и трудовой деятельности певица работала в каком-то рижском (?) ресторане, а Ингвар трудился в подтанцовке. Очень уважительно отзывался о Лайме и вообще оказался адекватным и интересным человеком. Я думал, мы подружимся, но после выписки из госпиталя мы разошлись по разным ротам и более не пересекались. Ну, оно и понятно – у каждого своя жизнь. Даже если бы в одной казарме служишь…
На третий госпитальный день проснулся от шума. На марш-броске потерял сознание какой-то солдат с западной Украины. Сколько-то там км в полной выкладке. Остановилось сердце. Полумёртвого его принесли на второй этаж. Операционной, разумеется, не было. Прямой массаж сердца ему делали в душевой у входа. Кровь, стекающая в воронку, растерзанное тельце… Любопытствующие сгрудились в дверях. Меня чуть не вывернуло.
Его не спасли. Через месяц я уже буду работать на полковой почте, когда придёт посылка от родителей погибшего паренька. На сорок дней они послали однополчанам большой ящик еды. Чтобы помянули. А к тому времени учебка закончилась, все разъехались по новым частям. И поминать было некому.


Locations of visitors to this page
Tags: Праздные люди
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments