paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Mood:
  • Music:

Рота покинутых сержантов лейтенента Поливаева

Но ведь и они, нацмены, между прочим, тоже пользовались своей инаковостью как безусловным тактико-стратегическим преимуществом. Когда, например, не хотели работать или сбривать усы (предмет особой гордости), они тут же начинали ссылаться на какие-то особенные традиции и обычаи.
Помню, как сержанты запрещали хранить конверты от писем. Сами письма – пожалуйста, а вот конверты нельзя. Военная тайна. Помню, однажды я получил шесть писем перед самым заступанием в наряд. Собственно, мне их и выдали на построении перед тем, как отправить на чистку картошки. Когда читать? Я сунул письма в тумбочку и ушёл на кухню.
Утренний осмотр тумбочек обнаружил возмутительное нарушение режима секретности – шесть писем в тумбочке рядового Печерского. Два от мамы, два от школьного товарища Димы Шахова, письмо от Наташи Мамонтовой и письмо от подружки Марины Макаровой, которая писала мне редко, но метко (смешно). Когда мне было их читать? Мы чистили картошку до подъёма (до шести утра), не успели и чистили её едва ли не до завтрака. То есть, даже не спали…
Но сержант Бороздин выстроил вверенное ему подразделение и с большим наслаждением порвал мои непрочитанные письма, кинув их мне в лицо. Было очень обидно. Тем более, усталость (кажется, первый раз в жизни я не спал более суток).
А вот с армянами этот прием не прошёл. Возможно, потому что они служили не во втором взводе, где свирепствовали черпаки Сабитов и Бороздин, а в третьем, где царедворили всегда расслабленный дембель Бобров и будущий наш ротный старшина – двухметроворослый Толик Терзи. И, соответственно, нравы в третьем были либеральными. Но когда замок (замкомвзвода) крещёный турок Терзи потребовал от армян уничтожения пресловутых конвертов, один из них, толстый, пучеглазый Рувен, похожий на повара, затеял кудреватую речь.
Смысл её сводился к тому, что над Ереваном высится некая большая гора. И каждый дембель, возвращаясь домой из рядов доблестных и непобедимых войск «Гражданской обороны» забирается на эту гору и, подобно Пушкину («на берегу пустынных вод стоял он дум высоких полн…»), разбрасывает над городом свою армейскую корреспонденцию.
Бред, конечно. Но мы же всю жизнь воспитывались в уважении к непонятному другому. Простодушный Бобров, кажется, поверил Рувену (или ему было всё равно), а ироничный и язвительный Терзи (позже мы подружимся) усмехнувшись в усы, решил не связываться.
Армяне, отвоевав пядь, почувствовали уверенность и замахнулись на святая святых – на разрешение носить усы. То есть, на добродетель, доступную только правящим классам. Но здесь уже их разглагольствования о символе «национальной гордости» и «мужской силы» слушать никто не стал, чёрные как сапожная вакса, усы Рувана были торжественно сбриты в туалете при большом стечении армейской общественности и сметены в облезлый желоб.

Короче, интеллектуал на интеллектуале. Гуров цитировал Гегеля, а моим коронным выходом было чтение наизусть латинских стихов. Я знал басню Федруса «Стрекоза и муравей», а так же стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
Эгзеги монумент эре перениус, регори кве ситу пирамидальциус. Этим мой латинский репертуар исчерпывался, но даже и этого хватало с лихвой и всегда проходило на ура. Особенно во время разгона дождевых луж на плацу, иной незамысловатой, не требующей особенных усилий, работы.
Странное, конечно, подразделение. Сплошь состоящее из хлипких ботаников, имеющих много больше трёх извилин. Изощрённо штудирующих устав и отстаивающих (насколько это возможно) свои птичьи права. И, с непривычки, бросающихся на амбразуру.
Несмотря на несомненно высокий образовательный ценз, курсанты кучковались не по интересам, но по землячествам. Всяк в своём соку. Поддерживали друг друга, вместе ходили в увольнительные, вместе оприходовали посылки с родины и гостинцы.
Отдельно армяне, отдельно азербайджанцы. Отдельно казахи, которыми заправлял злой увалень Сапарбеков (его земляки уважительно звали Супербеков). Отдельно хохлы, среди которых статью и интеллектом выделялся Илюша Гуров. Вроде бы как наиболее близкие по духу – всё-таки братья-славяне. Отдельно тусовались москвичи, которых, почему-то не любили больше всех.
Особенно досталось рядовому Калиничеву. Ему отбили яйца, пришлось комиссовать. Хотя, на самом деле, Калиничев не был москвичем, он происходил откуда-то из Нарофоминска и попал под раздачу.

Всех москвичей называли «ЧМО», что расшифровывалось как «человек московской области» и их «чморили». Несмотря на заступничество верзилы дембеля Боброва, простодушного, постоянно простуженного любителя рока.
Иногда Сергей Сергеевич Бобров, насмотревшись на просвещённых подопечных, затевал наукообразные дискуссии, ну, например, о музыке.
Презрительно отзываясь о набиравшем тогда силу питерском рок-клубе, Сергей Сергеевич вздыхал, что всё хорошее в музыке было совершено до 1979 года и после пинкфлойдовской «Стены» месторождение следует считать окончательно исчерпанным.
Первогодок Илья Евгеньевич Гуров с готовностью вступал с ним в полемику. Вместе с Гуровым на философском факультете Киевского Университета учился ямайский растаман Доктор Йо-Йо, подсадивший отзывчивое студенчество на регги. Вот Илья Евгеньевич и отстаивал свою любимую музыку. Гагауз Терзи, учившийся на винодельческом отделении пловдивской сельскохозяйственной академии, отстаивал право на существование Майка Науменко и БГ.
И даже вечно хмурый сержант Бороздин с обаятельной чёлкой комсомольца-героя, поглядывая на небывалый разгул демократии в третьем взводе, почёсывал струпья на локтях, выпевая строки самого актуального в этом сезоне хита: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…» В теории он не блистал, оттого и делал то, что, как ему казалось, умел. То есть, пел.
Пел сержант Бороздин от всей уральской души. То есть, громко. Споры тут же прекращались. И тогда приободрённый всеобщим вниманием сержант Бороздин начинал петь ещё громче. Его не перебивали. Солдаты – потому что не по уставу, а одногодки – потому что самовыражение его было заслуженным: «воевал – имеет право у тихой речки отдохнуть».


Locations of visitors to this page
Tags: Праздные люди
Subscribe

  • Эфраксис № 8

    Lucio Fontana “Concetto spaziale”, 1951, Sammling Benporat, Mailand Песчано-жёлтый, монохромный фон, на нём ряды точек (крестиков, звёздочек),…

  • Эфраксис № 7

    Franz Marc “Landschaft mit Haus, Hund und Ring”, 1914, Из частной коллекции Пример прямо противоположного ряда – кубистическая композиция, где…

  • Эфраксис № 6

    Giorgio Morandi “Stilleben”. 1921, Museum Ludwig, Koln Три предмета (тарелка, сосуд странной формы и рюмка синего стекла) выстроены «лесенкой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

  • Эфраксис № 8

    Lucio Fontana “Concetto spaziale”, 1951, Sammling Benporat, Mailand Песчано-жёлтый, монохромный фон, на нём ряды точек (крестиков, звёздочек),…

  • Эфраксис № 7

    Franz Marc “Landschaft mit Haus, Hund und Ring”, 1914, Из частной коллекции Пример прямо противоположного ряда – кубистическая композиция, где…

  • Эфраксис № 6

    Giorgio Morandi “Stilleben”. 1921, Museum Ludwig, Koln Три предмета (тарелка, сосуд странной формы и рюмка синего стекла) выстроены «лесенкой…