paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Курс молодого бойца

Так я и попал в армию. Мне было больно и хотелось страдать. А тут «ленинский прИзыв» – как нельзя кстати. На экзамене по зарубежной литературе мне выпала «Женитьба Фигаро», которую я не читал. Смотрел в театре Сатиры. С Андреем Мироновым. Постановка Валентина Плучека с костюмами Вячеслава Зайцева. Какая там университетская программа и списки обязательного прочтения – у меня ж несчастная любовь, стихи, бездонные осенние вечера в обнимку с подушкой.
Я вспомнил куплеты из спектакля, мол, неважно, кто слуга, кто господин, ведь рожденье – это случай, всё решает он один. Именно этими куплетами я изложил экзаменатору Зюсько суть «идейно-нравственного конфликта» в пьесе Бомарше. Преподаватель Зюсько посмотрел на меня глазами печального спаниеля.
– Вы понимаете, – сказал он, – вы уходите в армию и отлично понимаете, что я должен поставить вам хорошую оценку, несмотря ни на что. Идите, четыре…
Конечно, я понимал. И он понимал. Тогда все и всё понимали. Не то, что сейчас.
На призывной пункт меня провожала будущая жена и однокурсник Шурка Мирнов. Профессорский сынок, он теперь, пройдя Чечню, начальствует над участковыми. А тогда был нескладным вьюношей, который веселил всех на занятиях по английскому языку. Ни в зуб ногой, учивший в школе немецкий, Шурка мог произнести по-английски только одну фразу. Что бы не спрашивала учительница, Мирнов обстоятельно выговаривал «One moments, please» и начинал стрелять глазами по сторонам в поисках поддержки.
С Шуркой мы подружились в колхозе после абитуре, когда тайком пили в борозде палёный спирт «Роял». С Наташей тогда я тоже познакомился и подружился на полевых работах. У нас сложилась весёлая и дружная компания. Вот я и попался.
Собирая, мама хотела, чтобы я оделся попроще. Но я надел вельветовые джинсы, которые не любил. Я хотел избавиться от них и от всего своего прошлого, от мучительных переживаний по поводу и без повода… Вот и надел. Когда в бане нам выдали новую форму, то сказали, что гражданскую одежду можно отправить домой посылкой. Но я лишь брезгливо поморщился и джинсы отошли кому-то из дембелей.

Первые полгода пролетели как во сне. Лето, осень… Я очнулся на картошке. Подшефный колхоз, дешёвая рабочая сила. В поле нас вывозили на грузовиках. В обед приезжала походная кухня. Кажется, впервые, мы оказались предоставлены сами себе. Ну, и разговорились с рядовым Гуровым из Киевского университета не про что-нибудь, а про поэтику модернизма. Молодой картошкой посыпались имена: Франц Кафка, Джеймс Джойс, Сен-Жон Перс…
Кажется, тогда я немного оттаял, словно бы очнулся. Огляделся, а вокруг люди. Тоже люди. На наш великосветский разговор подтянулась ещё пара очкариков из Москвы – Гайсинский и Яловой. Должно быть, это выглядело очень смешно – измождённые солдатики, перемазанные в земле, рассуждают о влиянии Бергсона на Пруста, вспоминают о пирожном Мадлен и кусте боярышника из первого тома «В поисках утраченного времени».
Гуров учился на философском в киевском государственном, Яловой – в Бауманском, Гайс только-только поступил то ли на физико-технический, то ли на математический. Яловой походил на Чебурашку, а высокий и катастрофически худевший Гайс – на бухенвальдский набат. Очки ему сломали в первые дни службы, но, обладая золотыми руками, он скрутил распадающиеся диоптрии чёрной изолентой.
Специфика «ленинского прИзыва» оказалась на руку: все курсанты нашей роты вышли из институтов и университетов. Ну, почти все, за исключением, быть может, рядового животновода Колыбаева, отца четырёх детей, скрипевшего во сне зубами. Сержантам Бороздину и Сабитову приходилось трудно: ведь они, простые ребята из-под Свердловска и Уфы, привыкли совсем к иным нравам. Ведь обычно, если что не так – то сразу в лобешник. А эти… Хитрые и непростые, кого не возьми – тихий омут с чертями. Полная непроницаемость. Непредсказуемость. У правильного сержанта Бороздина даже обострение псориаза началось, а сержант Сабитов, которого вышибли из медицинского за неуспеваемость, поняв с кем имеет дело, закомплексовал. Сделавшись ещё развязнее и агрессивнее.
Чем, кстати, я однажды и воспользовался. После очередного мелкого прегрешения, сержант Сабитов вызвал в зону отдыха (аквариумы, увитые плюющем искусственного происхождения, два шатких кресла, самодеятельные пейзажи по стенам) моего соседа Галуста и устроил ему «разбор полётов».
Обычно провинившихся били по груди, стараясь попасть по пуговице. Сзади у пуговицы имелось ушко, за которое её пришивали, при точном ударе ушко впечатывалось в кожу, оставляя мелкий, едва заметный синяк.
Галуст, выше Сабитова в полтора раза, с мощной шеей (голова и шея одного радиуса) и развитой грудной клеткой, в прежней жизни был боксёром. Ему удары сержанта Сабитова что слону дробина. Не согнулся, не сдвинулся, мужественно выдержал. Сделал вид, что не заметил. Что разозлило сержанта Сабитова ещё больше. В некотором отдалении, возле туалета, армянская диаспора волновалась, стараясь казаться незаметной: сержанта Сабитова, Радика Айваровича, все боялись.
Было за что. В приказном порядке он потребовал, чтобы Галуст наклонил к нему широкий лоб и изо всех сил влепил затрещину. По казарме разнёсся звук шлепка, все обернулись. Галуст пошатнулся, но устоял. Он был бледен, лицо окаменело, гордые глаза горят.
Пару минут спустя, прикинувшись наивным простачком, я подошёл к Сабитову. Понимал, что рисковал. Хотелось заступиться. Чувство справедливости вскипело выше моих сил. К тому же, я знал сколь трепетно Сабитов относится к проблемам высшего образования.

– Радик Айварович, можно обратиться?
– Можно Машку за ляжку.
– Товарищ сержант, разрешите обратиться?
– Обращайтесь рядовой Печерский.
– Радик Айварович, вот вам, как медику хорошо известно, что каждом (любом!) ударе головы внутри черепа возникают микро кровоизлияния, которые наносят существенный ущерб здоровью. Как студент-медик, вы ведь принимали клятву Гиппократа, главный тезис которой – «не навреди». Зачем же вы ударили рядового Ханбигяна по голове? Вы же медик…
Конечно, я лукавил. Сын медиков, я всё знал не только про клятву Гиппократа, но и про тромбы в голове, а так же про основы человеческой психики.
И – попал в десятку! Дикий татарин смутился. Покраснел. Посмотрел мне в глаза. Отвёл глаза. Победа! После этого случая Сабитов начал выделять меня из толпы худых лысых духов, а армянская диаспора и вовсе сочла за своего, обращаясь ко мне для решения особенно трепетных вопросов.
Полковой плац. На занятиях по строевой подготовке, младший лейтенант Поливаев отчаялся сделать из нас ровный и аккуратный строй. Маршировали плохо, сбивались. Несмотря на все усилия младшего лейтенанта Поливаева, первачи скучивались и липли друг к другу.
– Ну и чего вы приармянились? – Не выдержал младший лейтенант Поливаев и сплюнул.
– Дыма, а что такоэ приармянилис? – Во время перекура, невозмутимый Галуст отводит меня в сторону.
Мгновенно я оценил его доверие. Смутился. Как объяснить выражение, возникшее из суеверия («не наклоняйтесь низко, когда армяне близко…»), чтоб не задеть при этом его национальные чувства.
– Ну, понимаешь, Галуст… Как бы тебе это объяснить правильно… Гм… Гм… Ну, это значит, что командир нашей роты не хочет, чтобы мы не становились близко друг к другу.
– А, ну, тэпэр панятнэ, – говорит Галуст, но по его глазам, в которых недоверие, я вижу, что он ничего не понял.
И слава богу.


Locations of visitors to this page
Tags: Праздные люди
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments