paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Mood:
  • Music:

Юбилей Полины

Совесть - это, прежде всего, память, памятливость, помноженная на нравственное чувство. Хорошая память как пример и предпосылки для зрелой совести -когда ты много помнишь, способен удержать в голове массу событий, произошедших, в первую очередь, с собой, те моменты, когда тебе было неловко; других людей, которые поступали не так, как следовало бы и мораль расплаты и раскаяния, которая их потом настигала. Совесть существует когда ты не живёшь одним днём, но смотришь в обе стороны дороги, когда, при этом, обладаешь нравственным чувством, отделающим тебя (помогающим отделять) тебя от ових поступков, когда тебе духу не хватает себя оправдывать. Если ты памятлив и, поневоле, входишь в понимание оттенков, это уберегает тебя от фанатизма, например. Конечно, Басаев для себя был правым, ведь даже Чикала себя оправдывал (когда оправдывают преступника или лихого человека, то говорят, мол "душа у него тонкая, нежная, ранимая", но фишка в том, что душа-то ранимая и очень даже нежная по определению, она другой быть не может) но когда одно накладывается на другое (цель оправдывает средства потому что как раз и состоит из беспамятства, память подменяется идеей, двумя-тремя лознгами) и уже трудно разобраться, что есть плохое, что есть хорошее, то только одна память (склад хороших и плохих поступков и переживаний, память о том, как мне было хорошо или как мне было плохо) и способна вывести на правильную сторону и дать точное направление. И тогда (обладаю памятью, а те тольк обидой, подменившей нравственное чувство) Басаев бы очень просто понял, что это же чудовищная мерзость и подлость, превратить свою жизнь в сплошной информационный повод. Впрочем, я же о людях говорю...

Определение совести, которое дал Короленко (никто не увидит, а я не сделаю) - это уже следствие, можно сказать, метонимия, частный случай памяти и беспамятства. Меня, на самом деле, вопрос личной порядочности интересует - может ли человек в личной жизни, скажем, изменять жене, ходить налево, покупать проституток, блядовать, но при этом оставаться полезным членом общества, способным подертвовать собой ради высоких идеалов. Где тут проходит грань и проходит ли? До какой степени человек себя оправдывает, может оправдать, или, с другой стороны, нужно ли кому-то это самое оправдание? Ведь есть такие, кто целиком и полностью уверены в правоте своих заходов налево - де, свободный человек и своя рука владыка, что хочу, то и ворочу. Отражаются ли эти допуски на самом человеке, на строе его личности? Конечно, отражаются. Я всегда интуитивно отодвигался от таких людей, пока сам не накопил в своей истории массу ситуаций, в которых выглядел не совсем хорошо - и, после этого, вроде бы, как-то успокоился. Спасительное "не суди и не судим будешь", да я и не сужу, просто пытаюсь разобраться, хотя, конечно, эта самая попыткаразве не есть автоматическое осуждение?


После четырёх подряд романов Тургенева ("Рудин", "Дворянское гнездо", "Дым" и "Новь") взялся перечитывать "Дневник писателя" Достоевского, очень, между прочим, нужные и своевременные книги. Современность их чрезвычайная вызвана не только бессмертием стиля и слога (вот пример прозы неустаревающей, хотя, вообще-то, проза, зачастую, продукт скоропортящийся), но и тем, что Россия ныне переживает похожий период социальных рефорт. Отмена крепостничества (свобода, данная сверху) породила такие истории и конфигурации, которые очень даже ложатся на нынешнее социальное и интеллектуальное состояние. Перечитывая колонку ФМ о пьянстве или желчное описание Тургеневым высшего общества в Баден-Бадене ("Дым") или хождения в народ ("Новь") понимаешь, что Россия поразительным образом стоит на месте и никуда не продвинулась. То есть, она даже не кружит на одном месте, но пребывает в состоянии телеги, застрявшей в огромной луже. Меняются частности, но всё прочее остаётся неибывным - сермяга, темнота, бездорожье и отсутствие перспектив. Раньше ощущение перспектив было обострено - революционно-демократическое так жить нельзя мотивировало людей, не способных к нормальной, оседлой жизни. Бунтовали, потому что не умели жить нормально, как все. Симпатизируя "революционэрам" Тургенев, на самом деле, показывает людей жалких и ничтожных, неустроенных и совершенно никчёмных - уж если выпало тебе родиться "лишним человеком", то никакие революции не помогут, будешь всю жизнь мыкаться и маяться без какой бы то ни было возможности приложиться к жизни, будешь всё время догонять линию горизонта и кусать свой хвост. А мы-то теперь, седьмая вода на киселе, уже знаем чем все эти поиски и происки заканчиваются, поэтому уж лучше по-старинке, в болоте и застойности, так как идти на поводу у недоучек и невротиков - много хуже будет. Сильнейшей силы обличительные документы, между прочим.

Ну и беллетристика неувядаемая. Видно, как в конце пути Тургенев уплотняется и начинает переходить в Достоевского (вторая часть "Нови"), а Достоевский пишет так, что хоть бери и завтра же выжимки (потому что тексты невероятно объёмные, всё тщательно проговаривется, пережевывается раз на двести) выкладывай во "Взгляде", никакой конкуренции нашим публицистам! Во-первых, особенности мышления, конечно, но и обстоятельства, накладывающиеся, ну просто как по трафарету. Когда Достоевский задаётся вопросом о народном искусстве (какое искусство может оказаться истинно народным сегодня) хочется бежать и свою собственную колонку писать про это. То есть, возникает странная солидарность и чувство сопричастности. При том, что публицистика эта вполне себе художественная, с вывертами и коленцами, риторическими фигурами, в которых Достоевский становится своим собственным персонажем. Сопричастность возникает из-за того, что включается ложная память - "всё, что было не со мной помню". Тоталитарное "дежа вю", способствующее пробуждению своей собственной памяти и своим собственным мыслям. Ведь откуда берутся свои собственные мысли? Когда ты пытаешься сформулировать и объяснить разницу между собой и другими, когда хочется объясниться, почему ты думаешь так, а не иначе. Самое главное (переводчики хорошо знают) чурается переводу, вот и приходится углубляться внутрь собственных представлений, то, что обычно проходит по умолчанию и проговариватся на своем собственном языке-без-языка. Вот и нужно, во-первых, застать эту самую внутреннюю данность врасплох и попытаться вытащить наверх, отстраниться и сделать вид, что это не ты и это не твоя данность, а какая-то другая. Или представить, что ты докладываешь какому-нибудь марсианину. То есть, начинать надо с самого начала, с азов и методично, шаг за шагом проходить опущенные звения, пока не вырулишь на дорогу всеобщего (если такова, конечно, имеется).

Сегодня Полине пять лет. Задуваем свечи на торте, принимаем подарки, отвечаем на звонки со всего света. Жарко, который раз определяешь для себя, что жара много хуже холода, ибо непереносима - никуда не скроешься. Помогает только сон, становящийся лёгким, прерывистым, дырявым. Голова не отдыхает совсем - в первый момент после пробуждения идёшь не зубы чистить, а голову под холодный кран засунуть, только тогда немного приходишь в чувство и усталость, накопленная за ночь, отступает. Таджики, которые строят гостевой домик, работают в повязках, скрывающих не только шею, но и лицо. Полина зовёт их работниками: "Эй, работник, как дела? Это такая наша российская повседневность, которую современные авторы описать не могут, а классические очень даже правильно и хорошо описывают, только про таджиков не знают ничего. Зелень за окном такая агрессивная и сочная, что кажется - она тут навечно, что ничего не изменит, но достаточно пойти дождю и всё мгновенно меняется. Из Москвы пишут про дыхание осени, что начинает ощущаться, а здесь у жары всё ещё разгул и пьяный беспредел, пузырится, сочится и не видно ни конца ни края; всегда забавно наблюдать как она в один день заканчивается - как если кто-то огромный повернул рубильник. Дверка-то и закроется. Уральская погода, конечно, бежит от полутонов, она или влево или вправо, или в одурь холодную или в одурь лютую, полутона случаются только на стыках, в межсезонье, когда только и можно жить, думать, двигаться куда-то. Неприятность в том, что межсезонье здесь - самое отвратное и тоскливое, когда сидишь и печалишься и требуешь определённости, а потом, ну вот она, наступает определённость и снова нет ни дна, ни покрышки. Вот так народ и зависает от одной невозможности до другой.

И очень жалко юзера АНТОНИУСА, погибшего на днях - он у меня во френдах с самого начала, я пришёл чуть позже (долго ходил вокруг да около, пока сам журнал не завёл), а он тут был долгожителем, воспринимался как если с самого начала. Хороший был парень, судя по постингам и комментам. Рита, которой я сказал, что не буду выбрасывать покойного АНТОНИУСА из френдов, как я это обычно делаю с самоубившимися, дабы освободить место для кого-то ещё - важен же принцип взаимности, прокомментрировала ситуацию так: "Принцип взаимности с мертвецом - дружба навек". Сказала, как отрезала. На моей личной (индиыидуальной) памяти и истории в ЖЖ (послезавтра будет пять лет этому дневничку-с) смерть АНТОНИУСА, едва ли не самая первая серьёзная смерть человека, которого я активно НЕ ЗНАЛ.


Locations of visitors to this page
Tags: Челябинск, бф, дневник читателя, дни, лето, литра, люди, некрологи, пришвин
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments

Recent Posts from This Journal