paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

  • Mood:
  • Music:

Запасный выход

Сидишь перед врачем, который осматривает твое тело (датчики, датчики, датчики) и понимаешь, что вот он ты весь, вот такой, какой есть, что выросло, то выросло, что ты, прежде всего, тело, в котором есть программа и есть отклонения от этой программы, многочисленные напластования событий и эпизодов, грязной воды и съеденной пищи, всевозможных излучений и наследственных драм. Это очень странное впечатление. Как от людей, которые красят волосы - смотрел сегодня за девушкой, покрашенный в радикально чёрный цвет, лишающий её голову оттенков. Обычно волосы переливаются, струятся, ведут себя как живые, а тут. В "Афише" пишут про йогу. В организме всё тесно подогнанно, такая скоординированность, что если представить, то станет странно, это так же не укладывается в голове как бесконечный космос.

Осень правильно подзатянулась, превратилась в многоточие, в ней есть простор и покой, пространство стало больше себя, выйдешь на Ленинградку - а там всегда солнечно. Белковый крем растворен в днях, ночи опускаются слоями и медленно так опускаются, пеленают город, готовят к стуже. Где-то уже снег и это не смешно. В голове ящерка, каждый вечер приполжавшая на свет к туалетному окну и птичий гомон, начинающийся по расписанию перед закатом солнца. В последний день перед отъездом около часа наблюдал птичье мельтешенье и перелёты с ветки на ветку, механический балет, "Железный скок". Логика ускользала. Ускользает. Снова хочется к теплому морю - типа вкусил полузабытое. Надкусил пирожное. Первое впечатление после возвращения - тусклость освещения и лиц, ну да, ведь прилетели мы под утро, к самому открытию метро.

Без метро я себе не мыслю этого города. Хотел написать "Москва", но что-то не позволило. Какой-то словно вкусовой перебор. Лучше написать "Город". Это город и есть, а метро - его подсознанка. По совету архитектурного критика Ревзина пошли с Аркой обследовать новый выход станции метро "Маяковская. Любимый Ревзин написал, что сделано на высоком архитектурном уровне, за исключением какой-то там плитки, хотя схема сложная - четыре поворота и два подъемника + верхний вестибюль. Мол, без проколов. А меня напрягло.

Мозаика Лубенникова очень хорошая, но давит какая-то неправильная пропорциональность. Сначала не мог понять что. Ведь вроде проходы между вестибюлями ровно таких же размеров, как на других станциях, но свод давит и кажется тесным. Потом понял - материалы не те. Старые станции (уж не знаю, изначально или сейчас в такое состояние вошли) покрыты глухими материалами, скрадывающими свет. Они нарочито непрозрачные, вещь-в-себе, невзрачно-автономные. Поэтому и воспринимаются как природная данность, как цельность. Как то, что именно так и должно быть. На новых станциях (как-то долго ждал одного человека на "Парке победы") слишком много ненужного света, который идет вовсе не от освещения, а от материалов. Это как радиация или излучения мобильных телефонов. Что-то извне привнесённое. Странно переживать рецедив окраин в центре центрального проспекта. Категорически нельзя использовать этот вощённый мрамор на полу и в оббивке стен, ненужная зеркальность не увеличивает пространство: отражения съедают пространство тем, что заглядывают тебе внутрь.



Зато выйти из нового выхода - какое головокружительное приключение. Кто бы мог подумать. Вышли вечером, темно уже, море огней. Неожиданное, потому что внутренне я решил, что выход будет в переулок, в сокрытость, а получилось как на сцене оказаться во время спектакля. Я даже не сразу понял где мы вышли и в какую сторону идти. Такой незначительный нюанс, смещение акцента, а улица заиграла по новому. Всего-то изменилась карта-схема прохода к "Супу" и "Клубу на Брестской", а внутри сладко ноет бархатная революция: все не так, словно ты сделал шаг в незнакомую воду.

Вот и сегодня шел на день рождения издательства Бергера как бы против течения - по направлению к Вокзалу, спустился в подземный переход у улицы Гашека в том самом месте, где однажды видел Петрушевскую с бутербродом. А не от зала Чайковского как надо... Не потому ли мы рассорились с Аркой в "Супе" тогда, что дезориентировались из-за этого выхода? Странно перемещаться по Москве (здесь, наконец, её название уместно) без помощи метро. Я не знаю, что чувствуют водители и их пассажиры, это какая-то другая Москва. Совсем другая. Паралелльная. В разных городах живём, товарищи.

В последнем отпускном файле осталась недописанной фраза.

За ночь губы берега обметало водорослями.
Заполонили собой всё пространство, съели кромку, песок. Похожие на размотанные
магнитафонные бабины, грязную вату,



Король прав: наречия режут слух фальшью. Избыточные, никому не нужные подробности. Поделился радостью открытия с Люсей. Люся ушла в глухую несознаку. Накануне она прочитала "Едоков". Разговор состоялся серьезный. Как у взрослых. Люся снайперски разобрала невидимые недочёты. Невидимые даже мне. Я чувствовал в тексте какую-то внутреннюю причину, Люся указала на неё. Недотянутые мотивировки при полной отработанности конструкции. Четкости и отыгранности конструкции она воздала дожное не только потому, что дальше жестко раскитиковала мою авторскую зажатость. Нужно было делать Лидию Альбертовну искусствоведом. Тогда её отношения с картинами были бы более осмысленными и могли привести к более чёткому финалу. У меня он открытый. Если бы она была искусствоведом, а не простой библиотекаршей, она могла бы броситься в финале на свою любимую картину, убивая в ней саму себя. Мне-то казалось, что я придумал спящую красавицу и в этом источник её обаяния. Люсю моя спящая раздражала бессознательностью, она сказала, что главный человек в романе - Данила, которого ей не хватило. Вот если бы Данила трахал не только маму, но и её сына, а потом и их папу, вот тогда...

И еще Люся раскритиковала мою любимую придумку со вставными списками. Сказала что не понимает зачем в романе вот такой способ авторского присутствия выбран. Списки должны были идти от лица Данилы, раскрывая его внутренний мир. И быть, соответственно, другими. Но главное - моя спящая красавица легко переносит экстроординарные ситуации с молодым мальчиком, другом сына, что Люся ей не верит. Её должно трясти уже от того, что она первый раз изменила мужу. Не говоря уже об инцестуальной сути её связи с Данилой. Люся, потупившсь, сказала, что Лидии Альбертовне должны сниться эротические сны с участием её сына. Сказала и как отрезала. Картина прояснилась и стала чёткой как от кокаина.

Люся прочитала роман по своему. Я так и задумывал. Когда напускал туману. Мне хотелось, чтобы каждый прочитывал ситуацию по своему. Однако, Люсю это не устроило. Она сказала, что это правильно и можно - говорить читателю не всё. Но сам автор должен чётко знать всё, а типа, Дима, ты для себя не решил что к чему. То, что мне казалось безусловным достоинством Улицкая развернула в минус. Но переписывать отсоветовала. Уже живёт. Фишка в том, что это бесполезное знание. Во-первых, потому что постфактум (уже не используешь). Во-вторых, потому что от новых ошибок в новом тексте ты все равно не завтрахован.


Locations of visitors to this page
Tags: Люся, Москва, дни, метро, осень, писатели, пришвин, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 39 comments