paslen (paslen) wrote,
paslen
paslen

Опавшие листья

От Бергера вернулся с подарком, с которым скоротал ночь, встретил утро: оранжевый том в семь сотен страниц, практически полное собрание Курицынских виклей, до сих пор ведь висящих (болтающихся безнадзорно) в сети, декабрь 1998 - август 2002. Целая эпоха моей новейшей истории, от дефолта, который я встретил в Испании до последнего викля, который Слава писал в Аркашоне у меня на глазах (из него потом вырастит его роман "Месяц Аркашон), а после Аркашона я завис в Москве, где остался и по эту пору.

В предпоследнем обозрении Курицын придирчиво разбирает "Семейство паслёновых", потом квикль из Аркашона, а дальше тишина, Кур покидает площадку печатной публичности, складывает критические полномочия, уходит в тень, в "Месяц", в Питер, в "Платформу". Так и выходит, что он писал эту книжку параллельно моей жизни, с того момента как я начал "Семейство пасленовых" и до того момента, как "Пасленовые" вышли в ОГИ, то есть я, получается, начался после того как он закончился. Хотя - был и раньше, чему свидетельством - постоянные ссылки и упоминания моих статей и критических следов, которые выискивал без особой дотошности, но и с нескрываемой приятственностью. Потому как издай Берегер подобную книгу с моим "романом с жизнью", упоминаний Славы будет больше. Все-таки, старший товарищ и фора в четыре, что ли года (в этом апреле Курицыну стукнул сороковник). Теперь со Славой трудно общаться. Нежелание людей, вскольз промелькнувшее в одном из обозрений, превратилось в манию. Он не постарел, но отодвинулся в сторону. Ну и мы выросли, стали самостийными...

Однако ж... У нас была великая эпоха, когда вдруг стало видно во все стороны света и казалось, что невозможное возможно. 90-е годы - скоротечный, как бабье лето, литературный и гуманитарный Ренессанс и нет, не случится лучшего и более полного описания его, чем в этой, полумемориальной книге. Появлялись тексты и новые авторы, горстями выходили современные (и хорошие) книжки, издательства затевали серии и все, более или менее, были еще живы-здоровы. Даже Заходер и Боря Рыжий. Кур с такой настойчивостью пишет об Акунине и Сорокине, что теперь выглядит странно: он их раскручивает, еще не зная, что они окажутся последними брендами родной литературоцентричности. Какие-то институции, кажущиеся нам вечными и незыблимыми ("Афиша", "ОГИ" или слэм) начинаются во время описываемое в оранжевой оранжерее, а другие (премия А. Григорьева, малый Букер, Антибукер) отцвели и полузабыты. При всей своей расхристанности, полутрезвости, Кур выдающийся мастер точных и емких характеристик.

Вроде, материться и глумится на скорую руку, ан нет, перечитываешь, век спустя, и все точно и ничуть не устарело и даже обилие стишков не раздражает. И фигуранты вроде бы всё те же самые, они, до боли, до рези в глазах, родимые. Если Немзер делал свою летопись жопой, тупым мелкотравчатым занудством, то Кур темпераментом и обаятельным распиздяйством. Из случайно выхваченных цитат, ниточек, обломков и обмылков дискурсов рождается... что рождается? Да ничего не рождается, просто жизнь прошла больше чем на половину, и вот сколько информационного мусора, оказывается, хранится в наших головах какими-то временными файлами, которые книжка берет и выщёлкивает на поверхность.


Я давно так не смеялся, читая, давно столько не радовался, талант не пропьешь, а тут Кур нашел свой жанр, с которым, по амбициям своим, вовремя-невовремя, расстался. Из-за чего случился в литпроцессе перекос, из-за которого литпроцесс до сих пор не оправился. В присутствии Славы на арене нашего цирка было интереснее жить и играть и писать тоже. Нет, не сиротство, глупости сентиментальные, но взрослость, когда никого рядом, Кузьминский вот давно не пишет, а умрет через свое пьянство и станет еще тише и сиротливее. Преснее и неинетерснее. А тогда всё было - и интерес и кураж, а еще встречались часто, гуляли ватагой, заходили в заведения или придумывали странные маршруты, до которых Кур был зело охотч.

Недавно гуляли с Новичковым и Шабуровым и к нам присоединилась Вероника, которая сказала - а помнишь, гуляем как раньше... И на миг показалось, что точно - как раньше... Когда идем мы с Курицыным из Домжура и встречаем каких-то ребят, а это Китуп (вчера звонил мне из Берлина, оставил сообщение на автоответчике о том, что ест булку) и Панов, и все тут же становятся друзьями и дружат и понимают с полу слова. Неужели же так было когда-то? Теперь все больше виртуалим и не выносим людей, общение спасительно лимитировано. Так стареет и покрывается мхом первое поколение людей, выросших на компьютерах и интернете, мы и тут оказались первопроходцами, наши дети, для которых сеть и виртуальности - данность, они будут уже другими. Совсем иными, да.

Я читал книжку (ничего себе книжка) и думал, а как можно было бы сегодня делать что-то подобное - хронику и обозрение с субъективными и задиристыми интонациями подстриженных глаз? А никак. Потому что уже не нужно. Живой журнал упоминается у Славки, кажется, только в последнем обозрении, в связи с путешествием в Аркашон, где собирались разноплеменные юзеры, мельком упоминается. Между тем, курицынские еженедельные колонки и были таким первым русским ЖЖ, авторизованным блогом, который Курицын, нос по ветру держащий, очередной раз угадал. А я другой, и мне даже в своем ЖЖ не хочется этой расхристанности и босоногости. И я другой, и время другое, а книжка - да, такая какая и должна быть. Короб-ворох. Сундук, стоящий в углу чердака и заваленный всяческим хламом. То, что доктор прописал. Литературный памятник во всех смыслах. Тяжёлая оранжевая плита, в которой замуровано время. В которой замурована целая жизнь, причем, не только страны и дискурса.


Locations of visitors to this page
Tags: дневник читателя, дни, люди, я
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments